Юрий Куранов - Избранное

— Хулиган он.

— Какой он хулиган… Дерется только, да и все.

— Все равно хулиган. Злой он какой-то.

Дождь ровно и мелко сыпался на крышу, ветер иногда раздувал его и рассеивал до самой лавочки. Тогда Наташа ежилась и близко приникала к стене. Калина прошла назад и потом, опять одна, прошла к озеру.

— Инка, поди, это была, — сказал Енька.

— Она. Все к Олегу ходит, тварь, — сказала Наташа.

— Чего это ты на нее?

— А чего она ходит?

— Тебе жалко?

— Не жалко. А Зина из-за нее на Иртыш не пошла.

— А чего она? Она ведь ничего, — сказал Енька строго.

— А тогда тебе влетело от матери из-за нее за Олега. На тебя ведь подумали, да и вся деревня злилась, когда искали.

— Ну и что? Не она же это сказала.

— Из-за нее. Из-за нее, поди, везде одна беда.

Енька промолчал.

Дождь редел. Слышно было, как Мария шумно задула лампу и полезла на полати.

— Спать отправилась, — сказал Енька. — А сама не уснет. Все думать будет.

— Где же тут уснуть, — сказала Наташа.

От озера к деревне шли Калина и дядя Саша. Они шли по дороге, на расстоянии друг от друга, не переговаривались. Калина шла, накинув плащ на голову, а дядя Саша — поднявши воротник пиджака.

Утром шел Олег из деревни в село. На половине пути догнала его Инка. Она не окликнула. Она дошагала и взяла сзади за локоть. Олег вздрогнул и оглянулся.

— Чего тебя так долго не было? — спросил он.

— Дела всякие были, — сказала Инка.

— А я уж думал, не придешь.

— Ну что ты. Я ведь еще вчера пришла.

— А я тебя не видел.

— Ты у Еньки был. Я видела, как ты тащил патефон.

— Чего же не позвала?

— Так. Не хотелось. Не ходи в школу, — попросила Инка.

— А чего делать будем?

— Пойдем ходить куда-нибудь. Не ходи.

— А я и книжки взял. Куда же их. С ними, что ли, таскаться?

— Спрячь в лесу. Завтра возьмешь.

Они свернули с дороги в лес, под шелест поредевшей солнечной листвы, и спрятали школьные книжки в норе, где, может быть, спала до этого лиса или родились волчата.

Раннее утро осени всегда похоже на какой-то грустный праздник. На душе легко, глаза смотрят ясно и далеко видят. Но видят они как будто не все, и от этого на сердце тревога. Глаза видят, как уходит по жниве от собаки заяц, как пламенеют, склонившись над речкой, калины, как тянутся горизонтом гуси с таежных озер и как над Иртышом стоит кто-то, вытянувшись всем телом, и машет лодке красным платком. А лодка уходит, и вниз по течению несет ее среди алых листьев; гребец сложил весла и смотрит назад.

Они шли молча сквозь легкую, забытую на весу паутину. В лесу было светло, словно солнце смотрит прямо из-под ног. Все гулял перелесками лай, и пахло в лесу прохладно-горьковато, и было похоже поэтому, что кто-то разжег и вдруг погасил костер.

Потом они вышли на длинную гриву, сплошь затканную кустиками клубники. Листва затвердела и стала багровой.

Низко пролетел ястреб, высматривая кого-то в листве. Потом выскочил заяц и помчался огромными прыжками, и казалось, что он вот-вот перевернется в воздухе. За ним гналась пятнистая собака, взмахивая на бегу широкими ушами.

— Вот и ваша мельница, — сказала Инка.

Вдали над озером виднелась мельница.

— Хорошая у вас мельница.

— Хорошая, — сказал Олег.

— Я ведь на мельнице и ночевала, — сказала Инка, садясь в траву.

— Чего же ты?

— Так, пришла, посидела под окнами и ушла на мельницу.

— Позвала бы меня.

— А бабушка пустила бы?

— Пустила б.

— Дед бы не пустил. Строгий он у тебя, да и пьяный был.

— Не дед был пьяный. Это Бедняга.

— И дед тоже. Я ведь видела… Пойдем жить на мельницу, — сказала Инка и осторожными глазами посмотрела на Олега. — Там тихо, только все поскрипывает да мыши бегают.

— Холодно там будет зимой, — сказал Олег.

— Зимой везде будет холодно. — Инка посмотрела вдаль, за гриву и за леса.

— Иди к нам жить, — сказал Олег.

— Что ты! Кто же меня пустит?

— А чего?

— Я ведь цыганка. Да и наши придут, заберут.

— А мы не пустим их. Мы с Енькой возьмем ружье и стрелять будем.

— За что же их стрелять? — сказала Инка грустно. — Вчера и так какой-то приехал на коне и все ругался.

— Чего же он ругался?

— Кирилл где-то поросенка украл.

Далеко за Иртышом, над тайгою, низко шел самолет.

— Смотри, какие самолеты есть, — Олег показал рукой за Иртыш.

— Ага, — сказала Инка, глядя в траву. — Я ведь тебе так и не рассказала, что наворожила тогда.

— Нет. Не рассказала.

— Хочешь, расскажу?

— Расскажи.

Инка сорвала красный широкий и шершавый лист, положила его на колено и стала разглаживать ладонью. Потом подняла этот лист, посмотрела сквозь него на солнце и опять положила на колено.

— Будешь ты красивый-красивый, — сказала она тихо. — Богатый-богатый будешь. И будет у тебя дом большой и с конюшней. И конь вороной стоять будет, и красное седло у коня, и оно будет серебром и бисером вышито. И ковши будут золотые висеть в доме на ведрах. И будет постель из высокой перины и пуха лебяжьего, а над постелью — шатер синий. И тоже будет он шит серебром и бисером. Хорошо?

— Хорошо, — сказал Олег.

— И все тебя слушать будут, чего ты ни скажешь, И никогда тебя никто не прогонит, а везде тебя пустят и примут как гостя. И будет у тебя жена, красивая-красивая, как та девчонка. Наташа, что ли? Она будет мыть твои ковши, и коня чистить, и вино варить. А потом под окошком мы с Кириллом пройдем, и я улыбнусь тебе. Ладно? Хочешь? — сказала Инка, с трудом выговаривая слова.

Олег молчал. Инка уже сидела спиной к нему, смотрела в траву. Олег хотел заглянуть ей в лицо, но Инка отвернулась. Потом она еще ниже наклонила голову и, шепотом произнося слова, но звучно их выговаривая, продолжала:

— А когда ты умрешь, много-много людей пойдут за твоим гробом, и все будут плакать. Похоронят тебя в степи, много венков положат на твою могилу. И будут над ней летать птицы, и солнце будет светить, и никогда не будет над ней дождя. А когда все уйдут, я приду к тебе. И часто буду ходить на твою могилу в хорошем длинном платье и в красном платке.

Инка вдруг вскочила и убежала далеко в поле. И остановилась. Олег поднялся и хотел подойти к ней, но Инка отбежала еще дальше и строго сказала оттуда:

— Не ходи.

Олег снова сел в траву, и ему захотелось плакать.

В полдень они ушли от мельницы в поле, где люди работали вдалеке, копая картошку.