История одного филина - Иштван Фекете

прикажешь иначе уговорить поросят, чтобы не набрасывались на чужую кукурузу, коли разумного языка они не понимают? А вот разок схватит за ухо, им это сразу понятно… потому что больно… Я удивляюсь, Маришка, что ты вступилась за поросят, ведь свиней кормлю я, а птица — твоя забота.

Солнце подбиралось к зениту. Тени совсем укоротились, и из соседнего сада слышалось голубиное воркование.

— Пошли, Мацко, проведаем филина.

Мацко, естественно, не признался, что он как раз оттуда, а тихо поплелся за возчиком. Мацко охотно бывал в обществе Ферко, так как определенно чувствовал, что тот любит его… И тот, другой человек — старший — тоже любит Мацко. И у дворового пса тепло становилось на сердце, когда он слышал их голоса. Мацко и самой жизни не пожалел бы ради этих людей, хотя и не задумывался над такими понятиями, как собачья преданность. Не собачьего это ума дело — задумываться над такими вещами. Мацко жил в реальном и четком мире, где все было просто и ясно: день это день, а ночь — всегда ночь.

Пес охотно брел следом за Ферко, потому как знал: близость этого человека всегда сулила доброе слово, а зачастую и крепкую — с остатками мяса — мосластую кость.

Но тут со стороны двора послышался оклик.

— Эй, Ферко, подожди!

Подошел господин Иштван с каким-то странным ящиком на плече.

— Это для переноски филина, — передал он ящик Ферко, — если у тебя есть время, давай опробуем.

— Хорошо! — обрадовался Ферко, хотя бы уже потому, что очень любопытно ему было, как им пользоваться, этим ящиком: три стенки и крышка его были сделаны из мешковины, натянутой на каркас из планок, а четвертая стенка и дно — деревянные. В крышке было вырезано четырехугольное отверстие размером с ножку ребенка, а дно выдвигалось, как ящик стола. С помощью двух лямок ящик можно было приладить за спину, наподобие рюкзака, и тогда деревянная стенка его прилегала к спине человека.

— Попробуй.

— Легохонек, как пушинка, — высказал свое мнение Ферко, чуть приподняв ящик, — с ним и шестилетний ребенок управится, только, как заманить туда филина?

— Вот это я и хочу тебе показать. Сам увидишь, мы и пальцем к нему не притронемся.

Ху, по привычке, увидев людей, взъерошил перья и зашипел, хотя на этот раз и не был убежден, что те хотят уничтожить его.

Агроном выдвинул дно и медленным, плавным движением накрыл филина ящиком.

Ферко заулыбался.

— Ну, а что дальше делать?

— А теперь осталось только задвинуть дно на место. Филин обязательно переступит на него, потому что кромка наезжает ему на лапы. Вот посмотри.

— Ловко придумано! — изумился Ферко. — И пальцем к нему не притронулись, а птица уже в мешке! Я только не понимаю, как нам прикрепить защелку и ремешок к колечку нагавки, когда пойдем на охоту.

— Очень просто. Смотри! — И агроном чуть выдвинул дно ящика, поскольку филин уже стоял на доске, и слегка наклонил ящик так, чтобы хорошо было видно лапку филина и кожаный ободок. — Ясно? А теперь можно легко защелкнуть на кольце замок, соединенный с ремнем.

— Понятно. А ремешок можно потом привязать куда надобно, хоть к суку.

— Вот видишь! А теперь давай выпустим филина, но ящик оставим в хижине. Пусть филин к нему привыкает.

Мацко все это время сидел перед хижиной, и хвост его колотил по земле каждый раз, как начинал говорить агроном, но так же одобрительно вилял он и тогда, когда говорил Ферко. Речи людей Мацко вообще мог выслушивать лишь с одобрением.

Ху уже сидел на бревне в углу хижины и, успокаиваясь, следил, как удаляются люди. Нет, судя по всему, убивать его они не намерены, но тогда совсем непонятно: чего же они хватают его за лапы, набрасывают тряпку?

Филин принялся охорашиваться, ведь взъерошенные, сбитые перья следовало привести в порядок… Он почти совсем успокоился и даже начал подремывать, когда возле хижины снова появился Ферко. Видно волнениям этого дня не суждено было кончиться.

Ху раздраженно зашипел, защелкал клювом, и подозрительности его не мог развеять даже спокойный голос и неторопливые движения человека.

— Не трону я тебя, не сердись, — увещевал его Ферко, а сам принялся вбивать в землю посреди хижины заостренный сук с перекладиной. — Вот и готов тебе настоящий насест, здесь будет куда удобней сидеть, чем на камне, — убеждал строптивую птицу Ферко, но филин только того и ждал, когда человек уйдет, ведь он вообще не понимал человеческой речи и не знал даже таких простых слов, как «насест» или «камень». Но когда человек ушел, взгляд филина остановился на крестообразном суку, и он тотчас почувствовал, что это прекрасное место для сидения…

Но пока Ху только разглядывал насест.

Он помнил, что принес его человек, а это уже само по себе подозрительно… хотя стоит эта деревяшка неподвижно и с нее, должно быть, далеко видно. А эта верхняя перекладина — прямо как ветка в лесу, и за нее, наверно, так удобно ухватиться ногтями… Прыжок, взмах крыльев, и он мог бы уже взгромоздиться на перекладину.

Но пока Ху прикидывал расстояние до сука, пришел другой человек, агроном, он вошел в хижину медленно, спокойно, хотя голос его филин слышал еще из сада.

— Ну видишь, дела налаживаются, вот и насест тебе готов… а я принес ужин…

Человек медленно отворил дверь и так осторожно положил перед филином двух воробьев, что тот лишь пошипел совсем недолго, лишь по привычке, а затем, так как он был голоден, все его внимание приковали к себе воробьи.

— Еда, — сверкнули глаза филина, и пока он разглядывал воробьев, человек ушел, что, впрочем, было к лучшему…

И все же Ху подождал еще немного и лишь потом накинулся на воробьев. Он плотно поел, а сытый желудок решительно требует сна.

Дремать, конечно, можно было и на камне, и на бревне или даже просто на земле, но эта удобная для когтей поперечная ветка наверху была, конечно, лучше всего.

В хижине и саду — ни души.

Филин шагнул, подпрыгнул, раскинул крылья и удобно уселся на перекладине, точь-в-точь похожей на ветку дерева где-нибудь в лесу.

Ху задремал.

А в это время в конторе имения сидели друг против друга агроном и секретарь сельской управы.

Они были добрыми приятелями, и сейчас, судя по встревоженному виду обоих, разговор между ними шел серьезный.

— Ты уверен в этом? — Голос агронома звучал подавленно.

— Прямо мне никто не докладывал, но вчера на призывном пункте можно было подметить ряд очень тревожных признаков. Негодными к службе признавали разве что