Аркадий Фидлер - Остров Робинзона

— Не упрямься! — предостерег я его. — Ты в моих руках! Я тебе ничего плохого не сделаю, если ты меня не вынудишь… Как тебя зовут? — снова спросил я, на этот раз мягче.

— Арнак, — пробормотал он вполголоса.

— Ах да, действительно, — вспомнил я, — Арнак! А тот, второй, твой приятель, — указал я движением головы в сторону леса, — его как зовут?

Молчание. Юноша отвернулся от меня и уставился в угол пещеры.

— Кто он? — повысил я голос.

Он не отвечал.

— Смотри на меня! — крикнул я и подскочил к нему.

Он решил, что я его ударю, и послушно повернул ко мне лицо. В глазах его читались беспокойство и страх, но в то же время и упрямство.

— Не бей, господин!.. — проговорил он не то умоляюще, не то угрожающе.

Я вспомнил, как наш изверг капитан издевался над юношей.

— Арнак! — проговорил я менее суровым голосом. — Я сказал, что не трону тебя, если ты не будешь меня влить своим поведением. Не дури и отвечай мне честно. Кто тот, второй?

— Вагура.

— Индеец?

Юноша утвердительно кивнул.

— Это тот, твой приятель с нашего корабля?

— Да, господин.

— Как вы спаслись?

— Мы плыли. Вода вынесла.

— А кто уцелел, кроме вас?

Арнак снова заколебался. Веки его чуть приметно дрогнули. Он закрыл глаза, чтобы я не приметил его смущения.

— Кто же еще спасся? — настаивал я.

— Он, — шепнул юноша нерешительно. — Но…

Снова молчание.

— Что «но»?

— Но… он умер.

Я догадался, что речь идет о капитане, и решил не касаться щекотливой темы, чтобы не смущать молодого индейца. Выяснить эту историю можно будет позже, в более удобную минуту. Важнее для меня сейчас было другое.

— А кто еще спасся с корабля?

— Больше никто, господин.

— А на острове есть жители?

— Нет, господин.

— Ты уверен, что это необитаемый остров?

— Да, господин.

Сведения были утешительные. Я верил в их правдивость, так как прежде и сам пришел к тому же выводу. Мне жаль было беднягу Вильяма, чего я не мог сказать обо всей остальной команде. Это была банда головорезов, которых на корабле держал в повиновении безжалостный кулак капитана, зато на суше она была способна на любое, самое мерзкое преступление. На необитаемом острове жить с ними было бы невозможно.

И вот я оказался перед лицом новой проблемы, проблемы двух юных индейцев. Что они представляли собой в действительности, я не имел ни малейшего понятия. Целые годы провели они в рабстве, их бесчеловечно истязали, над ними глумился негодяй-хозяин. В таких условиях, уродующих характер, что доброе могло в них развиться? Коварство, хитрость, вероломство, жестокость — как раз те качества, которые поселенцы и Считали свойственными индейцам, — в душах двух угнетенных юношей, несомненно, должны были расцвесть полным цветом.

Об индейцах у меня было сложившееся мнение. С самого раннего детства сохранил я в памяти рассказы о жестоких схватках с краснокожими воинами, и, хотя в Вирджинии их давно уже истребили, до нас постоянно доходили страшные слухи из более отдаленных районов Запада.

В истории моей семьи имеется немало кровавых эпизодов войны с индейцами. Моему прадеду, звавшемуся, как и я, Ян Бобер, через несколько лет после прибытия на американскую землю лишь волей случая удалось избежать смерти, когда индейцы неожиданно напали на английские поселки и поголовно уничтожили их обитателей.

Отец мой, Томаш Бобер, в неполных двадцать лет добровольно вступил в армию прославленного Бэкона, очистившего от индейских племен всю долину реки Соскуиханны. В памяти моей свежи были страшные рассказы отца о нападении диких туземцев на землю английского пионера-поселенца, поставившего свой дом слишком глубоко в лесах, в стороне от своих земляков. Правда, затем индейцев постигла заслуженная кара. Отряд мстителей, в числе которых был и мой отец, не знал покоя до тех пор, пока поголовно не истребил в округе всех краснокожих, всех, вплоть до грудных младенцев. Этот рассказ, впервые услышанный мной еще в детском возрасте, произвел на меня неизгладимое впечатление и породил стойкую неприязнь к индейцам.

— Почему ты хотел меня убить? — спросил я Арнака.

Юноша не понял и посмотрел на меня вопрошающе.

— Там, на южном берегу, несколько дней назад ты выстрелил в меня из лука, — пояснил я.

— Это не я, — ответил он тихо. — Это Вагура.

— Зачем он стрелял?

— Ты — белый, господин.

«Вот их благодарность! — с горечью подумал я. — Я спас его от смерти, а мне — стрела в спину. Неужели белый цвет моей кожи достаточный повод для убийства? Разве все белые одинаковы?»

Но минуту спустя в голову мне пришла другая, более трезвая мысль:

«А может быть, этих парней довели до такого состояния, что они уже не способны отличать белого от белого и всех считают законченными негодяями?»

Арнак, будто угадавший ход моих мыслей, нерешительно оправдывался:

— Вагура молодой… горячий…

Луч восходящего солнца пробился в пещеру сквозь дыру в каменной кладке. Время шло, надо было искать выход из неясной ситуации и энергично брать инициативу в свои руки.

— Арнак! — обратился я к индейцу. — Когда ты стоял привязанный к мачте, кто тебе ночью дал воду?

Юноша смотрел на меня испытующе, но не отвечал.

— Ты не помнишь?

— Помню, — тихо проговорил он.

— Так кто?

— Ты, господин.

— А ты знаешь, что из-за этого случилось?

Он не совсем понял вопрос. Тогда я стал ему напоминать.

— На следующий день был сбор команды на палубе, недалеко от твоей мачты, разве ты не видел?

— Видел.

— Кого капитан хотел убить?

— Тебя, господин.

— Вот видишь, ты все помнишь. А кто тебе разрезал путы во время бури, незадолго до крушения корабля?

— Ты, господин? — вырвалось у него.

— Да, я.

— Я не знал… — прошептал он.

Арнак смущенно заморгал. Я видел, что он взволнован.

— А вы, — продолжал я голосом, полным укора, — вы хотели меня убить из лука.

Юноша, явно смущенный, как видно, осознавал недостойность своего поведения. Значит, юный дикарь отнюдь не был туп и обладал способностью понимать свою вину. Более того, от моего внимания не ускользнуло, что он хотел что-то разъяснить, как-то загладить свой поступок, доказать свои добрые намерения, но не знал, как это сделать. В конце концов на мой вопрос, зачем они в меня стреляли, он в оправдание опять повторил то же, что говорил прежде:

— Ты — белый, господин!

«Чья же вина, что у этих туземцев сложилось столь искаженное представление о нас, белых? Быть может, это вина не их, а самих белых?»

Я склонился над ним и взмахом ножа рассек на нем путы.