Клод Фаррер - СОЧИНЕНИЯ В ДВУХ ТОМАХ. ТОМ 2

Нектар-Ханум вовсе не нуждалась в таких предосторожностях, чтобы встретиться с иностранцем. Но Перуц-Ханум говорила ей не раз, что влюбленные больше всего любят таинственность, хотя бы и совершенно излишнюю.

В комнате, устланной циновками и увешанной коврами, переходящими в низкие тахты, Нектар-Ханум и иностранец пытались беседовать…

Иностранец действительно прекрасно говорил по-турецки.

— Когда вы танцевали, — сказал он галантно, — мне казалось, что передо мной вьется бабочка или стрекоза.

И он наговорил ей много любезностей, на которые Нектар-Ханум ответила тоже комплиментами. Но он захотел потом объяснить ей, почему он находил ее красивой и считал большой артисткой, и Нектар-Ханум не могла никак понять его: похвалы были совершенно невпопад, он восхищался совсем не тем, чем надо, и умалчивал о главных достоинствах. Впрочем, она не испытывала удивления, зная по опыту, что все иностранцы таковы, и вежливо благодарила его, кланяясь по-турецки и прикладывая руку к груди, к губам и ко лбу.

…Они сплелись в объятиях на низком диване, подарили друг другу наслаждение, но в пароксизме страсти она восклицала: «Аман, аман, аман», как шепчут все анатолийские женщины, а он шептал непонятные слова на незнакомом ей языке.

Они отдыхали. Он попросил ее остаться обнаженной и принять позу, принимаемую ею во время одного танца. Она согласилась, хотя ей была непонятна эта прихоть.

«К чему это теперь? — думала она. — Ведь он не нуждается в возбуждающих средствах, он не старик…»

И вдруг иностранец заплакал.

Маленькая девочка, — говорил он сквозь слезы, — между твоим телом и моим нет сейчас даже самой легкой преграды, и несколько минут тому назад мы слились воедино, опьяненные лаской. Между тем, наши души есть и будут всегда бесконечно чужды и никогда не поймут друг друга. Между нами нет ничего общего, и эта мысль наполняет меня печалью.

— Ах, маленькая моя… — говорил он. — Только потому, что наши матери зачали нас на разных берегах океана и убаюкивали нас разными колыбельными песнями, только потому, что нам выдумали богов, непохожих друг на друга, только поэтому между нами выросла стена во сто раз более неприступная, высокая и страшная, чем все стены Китая.

Нектар-Ханум слушала очень внимательно. Но поняла она только, что у иностранца на душе какая-то печаль. Тогда, чтобы утешить его, она обняла его снова своими гибкими и стройными руками.

Дни уходили за днями, и Нектар-Ханум плясала в разных театрах. Несколько раз иностранец приглашал ее в турецкий дом на улице Абдула. Она охотно соглашалась, не чувствуя к нему отвращения. Да, кроме того, он хорошо платил.

Но теперь они обменивались только коротенькими, вежливыми фразами. И их ласки были безмолвны. Иногда, снисходя к его просьбе, она оставалась обнаженной и принимала свои красиво-изогнутые позы. А он смотрел на нее с грустью.

Однажды иностранец прислал к ней старуху, прислуживающую при артистических уборных:

— Ханум-Эффенди, твой друг, франк, просит тебя прийти к нему петь и плясать в присутствии каких-то важных господ, приехавших из его родной страны и навестивших его в Стамбуле.

Нектар-Ханум часто плясала в гаремах перед турецкими дамами. Но танцевать в гостинице перед франками — это нечто новое… Она забеспокоилась.

Но как раз к этому времени дожди попортили деревянный домик в Кади-Кей, и родители Нектар-Ханум горько жаловались на свою бедность. Нектар-Ханум назначила цену и потребовала, чтобы ей было уплачено вперед. Отец Нектар-Ханум на другой день велел заново покрасить свой дом красной и желтой краской.

В назначенный час Нектар-Ханум, одетая в свой самый лучший и пестрый костюм, вошла в залу, где ее ожидали франкские господа.

Их было четверо, нет, восемь человек: с франками были их дамы. Франкские дамы были красивы и не носили покрывал.

Одна из них взглянула на Нектар-Ханум странно спокойными черными глазами… И Нектар-Ханум почудилось, точно глаза эти пронзают ее, как мечи: наверное, эта чужестранка была давней дамой ее, Нектар-Ханум, франкского друга…

Она вздрогнула, но все же постаралась совладать со своим волнением и отвесила самые церемонные поклоны. Потом, согласно обычаю, царствующему в гаремах, подошла к этим дамам, не носившим покрывал, и протянула им руку. Но сердце ее замерло, когда она коснулась руки той, глаза которой все глубже проникали в нее и точно ранили ее душу… И она ощутила странное удивление, почувствовав, что эта рука, такая нежная, горячая и живая, подобна ее собственной руке.

Нектар-Ханум плясала.

Она пустила в ход весь свой талант, всю свою грацию. Сама не понимая почему, она хотела принести в дар чужестранке свое искусство и свою красоту!

Ее пляски были красивы и казались дикими. Этим пляскам ее научила Перуц-Ханум, и каждая деталь в них была тщательно продумана, рассчитана и заучена. Но это так резко отличалось от всех тех танцев, которые танцуют в стране франков, что казалось импровизацией.

Она, в неудержимом порыве, бросалась вперед и внезапно, точно оборвав движение вперед, замирала в позе, полной красоты и неги, а через мгновенье уже снова уносилась куда-то. Она кружилась в неудержимом вихре и вдруг останавливалась, упираясь руками в бедра, и ее гибкие бедра плавным покачиванием дополняли прерванный ритм… Она останавливалась неподвижная, точно высеченная из мрамора от ног и до пояса, и только верхняя часть туловища извивалась и выгибалась, потом одни только груди, потом шея и, наконец, головка с лукавой улыбкой на устах. И вдруг, точно оживая, она, вся охваченная ритмичным движением, уносилась в бурной пляске.

Она пела, танцуя. Она пела какие-то безумные чувственные и волнующие песни. Она пела мягким, точно слегка охрипшим голосом, похожим на голос женщины, истомленной ласками. И в этих песнях были поцелуи, ласки, страстные объятия. Но это не казалось бесстыдным, потому что каждый звук был исполнен страстью, почти торжественной и таившей в себе нечто мистическое.

Нектар-Ханум плясала очень долго. Перед этой чужестранкой она готова была плясать целую ночь, плясать целую жизнь!..

Вдруг она вспомнила о том, что так нравилось ее другу, франку, во время их любовных свиданий. Тогда, не раздумывая, в инстинктивном и неудержимом порыве, она повернулась лицом к чужестранке и замерла в своей самой красивой чарующей позе, точно вся принося себя в дар.