Генри Торо - Американская повесть. Книга 1

Однажды его арестовали за нападение на китайца. Крепко досадили ему и две женщины, которые жили в разных частях города и совершенно не знали друг друга: они обе очень некстати и почти одновременно накинулись на него, крича что-то о женитьбе, алиментах и детях.

Как бы там ни было, однажды звездным вечером Джимми изумленно и с искренним восхищением промолвил:

— Ух ты черт! Луна-то какая!

V

Девочка, Мэгги, расцветала в этой грязной луже. Она выросла и стала редчайшим, прекраснейшим созданием во всем квартале — она стала красивой девушкой. Казалось, никакая грязь Питейной аллеи не пристала к ней. Местные философы — соседи сверху, снизу, по этажу — дивились такому чуду. Еще в детстве, когда она играла и возилась на улице с другими детьми, она с отвращением смотрела на грязь. Ходила она в малопривлекательных лохмотьях, и никто ее не замечал.

Однако наступило время, когда соседские парни начали поговаривать:

— А эта, Джонсонов, девчонка — очень даже ничего, симпатичная.

И приблизительно тогда же брат сказал ей:

— Слушай, Мэг! Иди ты или работать, или — это… Поняла?

И Мэгги пошла работать, питая врожденное женское отвращение ко второму варианту. Случайно ей удалось устроиться на фабрику, где изготовляли воротнички и манжеты. Ей дали швейную машинку и табурет в комнате, где сидело еще двадцать девушек с лицами всех оттенков желтого цвета и различных степеней угрюмости. Весь день Мэгги сидела на высоком стульчике и жала на педаль машинки, изготовляя воротнички, на которых ставилось клеймо с именем того, кто даже отдаленно ничего общего с воротничками не имел. А вечером Мэгги возвращалась домой, к матери.

Джимми стал уже вполне взрослым и кем-то вроде главы семьи. Занимая эту высшую ступень в семейной иерархии, он — как в свое время отец — по ночам, шатаясь, поднимался по лестнице домой, кружил по комнате, осыпал бранью домашних и валился спать прямо на пол.

Мать постепенно приобрела такую известность, что могла препираться со знакомыми полицейскими судьями. В судах с ней были на «ты» и звали просто «Мэри»; когда она там появлялась, все шло по накатанной за много месяцев колее. Ей навстречу ухмылялись, кричали: «Привет, Мэри! Ты опять к нам?» Ее седая голова примелькалась во многих судах. Мэри осаждала судей с бесконечными извинениями, объяснениями, прошениями и мольбами. Все привыкли к ее воспаленному лицу и выпученным глазам. Она жила от одной попойки до другой, ходила вся распухшая и растрепанная.

Однажды молодой мужчина по имени Пит — тот самый, что одним ударом в затылок поразил мальчишку из Чертова переулка и обратил в бегство противников своего друга Джимми — с важным видом явился к Джонсонам. Он повстречал Джимми на улице, обещал взять его с собой на соревнования по боксу в Уильямсберг и вечером зашел за ним.

Мэгги наблюдала за Питом.

Тот сидел на столе и с завидной беззаботностью болтал ногами в клетчатых брюках. Напомаженные волосы кудрявой челкой падали на лоб. Вздернутый нос словно не хотел касаться ощетинившихся, жестких, колючих усиков. Синее двубортное пальто с черной окантовкой застегнуто до пышного красного галстука, а лакированные туфли похожи на два пистолета. Держался Пит так, что было ясно: он прекрасно осознает свое превосходство. Во взгляде его сквозило мужество и презрение к обстоятельствам. Жесты его изобличали видавшего виды человека, который отвергает религию и философию и которому плевать на все. Он конечно же немало повидал и каждым изгибом кривившихся в усмешке губ давал понять: ничто на свете не заслуживает внимания. Мэгги подумала, что он, должно быть, очень «элегантный» бармен.

Пит рассказывал Джимми всякие небылицы. Мэгги украдкой наблюдала за ним, и ее полузакрытые глаза светились смутным любопытством.

— …Такие дела! Надоели мне эти посетители. Чуть не каждый день какой-нибудь фермер приходит и начинает куражиться: «кто я!» Понял? Но я таких сразу вышвыриваю — прямиком на улицу, одним коротким ударом; они толком не поймут как — а уже на улице. Понял?

— Ну! — сказал Джимми.

— А на днях зашел один олух — собрался весь бар купить с потрохами. Такие дела! Весь бар купить — с потрохами! Я его обслуживать не хотел — вижу, он и без того на винную бочку смахивает — и говорю ему: «Шел бы ты отсюда по-хорошему!» — прямо так и сказал. Понял? «Шел бы ты отсюда по-хорошему!» — так и сказал. «Шел бы ты отсюда». Понял?

Джимми понимающе кивнул. На лице его живо отражалось горячее желание поведать о собственных подвигах в похожем конфликте, но рассказчик уже продолжал:

— …А парень тот мне отвечает: «Какого черта! Я драться с тобой не собираюсь» — так и сказал, понял? «Я человек порядочный и хочу выпить, да побыстрее». Понял? А я ему говорю: «Давай, давай отсюда!» Понял? «По-хорошему», так и говорю. «По-хорошему». Понял? Тогда этот олух принял боевую стойку и сказал, что кулаки у него, когда надо, работают исправно — понял? — и что он хочет выпить, да побыстрее. Так вот и сказал. Понял?

— Ну! — повторил Джимми.

— Тогда я перепрыгнул через стойку, — продолжал Пит, — и так ему двинул — это надо было видеть! Понял? Прямо в челюсть, так и двинул. Понял? Такие дела! А он стекло разбил — плевательницей в меня кинул. Я уж думал, конец мне пришел. Но хозяин потом сказал: «Пит, ты все правильно сделал. Ты должен за порядком следить, ты правильно сделал». Понял? Правильно сделал — так вот он мне сказал.

Затем Джимми и Пит обсудили техническую сторону ведения боя.

— Тот парень был, конечно, видный малый, — заключил Пит, — но драку у нас в баре ему все равно заводить нечего было. Я так всем и говорю: «Пришел — давай по-хорошему, а не хочешь — чеши отсюда». Так и говорю: «Или по-хорошему, или чеши отсюда». Понял?

Пока Джимми и его друг поочередно хвастались своей удалью, Мэгги тихо сидела в углу. Она с любопытством и какой-то задумчивостью подолгу не сводила глаз с лица Пита. Она вдруг совсем иначе взглянула на сломанную мебель, на грязные стены, на беспорядок и замусоренность своего дома. Казалось, все это может испачкать аристократическую личность Пита. Мэгги вглядывалась в него, временами пытаясь понять, нет ли в нем презрения к ним, к их дому. Но Пит, похоже, полностью погрузился в воспоминания.

— Такие дела! — говорил он. — Мне эти олухи нипочем. Уж они-то знают, что я могу сразу троих сгрести и всю улицу ими вытереть.

Когда же он восклицал «Какого черта!», в голосе его сквозила презрительная готовность к неизбежному, ко всем трудностям, уготованным ему судьбой.