Клод Фаррер - СОЧИНЕНИЯ В ДВУХ ТОМАХ. ТОМ 2

Лишь только госпожа Эннебон вновь обрела способность двигаться и говорить, она бросилась в гостиницу «Астория», где, как указал ей аббат Мюр, находился Фред Праэк. Несчастная ничего на свете не желала, как вечно мыкать свое горе, отыскавши человека, который стал бы шевелить нож в ее ране… Она хотела услышать подробный рассказ о своем несчастье.

Госпожа Эннебон вошла в палату. Фред Праэк, увидевший и узнавший ее первый, сделал сначала неудачную попытку жестом остановить Изабеллу де Ла Боалль, позвать ее обратно, подальше от двери… Но было уже поздно, и он безмолвно стал смотреть на новую посетительницу.

Изабелла де Ла Боалль, удивленная выражением лица Праэка, поняла, что случилось что-то неожиданное, но совершенно не подозревала, в чем эта неожиданность могла заключаться. Еще взволнованная последними словами, которыми она обменялась с Фредом Праэком, она не сразу обернулась к двери, а продолжала ласково улыбаться своему старому другу. Потом она закрыла лицо довольно прозрачной вуалью и тогда только взглянула на дверь.

Мать и дочь встретились глазами.

Раздался крик, дрожащий и глухой. Это крикнула госпожа де Ла Боалль, увидевшая мать впервые после тридцати месяцев добровольной разлуки. Кровь прилила к ее сердцу и, шатаясь, она отступила на два шага, задев кровать Фреда Праэка.

Но госпожа Эннебон не кричала: широко раскрытыми глазами она смотрела на свою победоносную соперницу, которая не плакала, несмотря на гибель Поля де Ла Боалль.

Это продолжалось десять, двадцать, тридцать секунд. Потом, закачавшись вперед и назад, госпожа Эннебон упала навзничь.

Возникло волнение. Дверь оставалась открытой. На шум сбежались сестры и сиделки. Госпожа Эннебон неподвижно лежала на полу. Фред Праэк, забыв про свою разбитую ногу, сидел, приподнявшись на кровати, словно желая броситься на помощь к этой женщине, причинившей ему когда-то столько горя.

Но Изабелла де Ла Боалль молча и неподвижно смотрела на мать, лежавшую у ее ног.

Кто-то кричал:

— Помогите!

Фред Праэк, почувствовавший вдруг острую боль в ноге, вспомнил о своем действительном положении и снова опустился на кровать.

— Изабелла! Ваша мать! — крикнул он только.

Изабелла де Ла Боалль сделала большое усилие над собой. Она приблизилась к матери на один шаг, наклонилась над ней, протянула руки…

Но прежде чем прикоснуться к госпоже Эннебон, она вдруг выпрямилась, словно руки ее дотронулись до раскаленного железа.

— Нет! — воскликнула она. — Я не могу!

И с прежней неутолимой ненавистью в сердце она бросилась за дверь…

Глава тридцать восьмая

Она больше не возвращалась. Ни разу. Никто не знал о ней ничего.

О госпоже Эннебон было известно, что только у себя дома, на рю Серизоль, она снова очнулась и долго еще после этого была больна.

Фред Праэк покинул «Асторию» спустя три месяца, сильно хромая на одну ногу.

И еще много месяцев прошло, все более долгих и томительных…

Глава тридцать девятая

В это утро, 17 сентября 1919 года, ровно через семь лет после свадьбы Поля де Ла Боалля с Изабеллой Эннебон, колокола старой церкви в Сен-Жак де Люз снова торжественно звонили по другому поводу: баскский городок справлял мессу за упокой души своих земляков, павших за родину в течение пятидесяти двух месяцев войны. И снова толпа взрослых парней в черных беретах и гордых дев с точеными лицами, не говоря уже о стариках и старухах, более многочисленных, чем прежде, наполняли главную улицу городка, которая за минувшие семь лет не изменилась нисколько.

Перико Арагуэс, испанский художник, стоял возле входа в церковь, когда вдруг увидел своего старого приятеля, владельца небольшой усадьбы в окрестностях городка, Рамона д’Уртюби. Несмотря на давно минувший четвертый десяток, Рамон д’Уртюби проделал всю кампанию с начала до конца в пехотном полку в качестве добровольца и чудесным образом за все время не получил ни единой царапины. Возвратившись недавно на родину, он сразу же вернулся к своим старым привычкам, словно эти пятьдесят два месяца войны были продолжительным, но уже забытым сном. И, конечно, он согласился играть на органе во время торжественной мессы, как делал это в старину в других примечательных случаях.

— А! — воскликнул Арагуэс на манер приветствия. — Старый органист — и ты здесь? Ну и великолепно! Если ты подумаешь на своем насесте о всех тех, кого мы знали прежде и кого больше никогда не увидим, тебе нетрудно будет сыграть сегодня с подобающей грустью.

Баск, который только что улыбался своей обычной простодушной и ласковой улыбкой, стал сразу серьезен и мрачно покачал головой. Да, список убитых и пропавших без вести был велик, и никогда еще главная улица городка не заполнялась таким большим количеством женщин и девушек в трауре. Даже с худощавого лица старого Арагуэса исчезла усмешка: казалось, он тоже считал своих старых друзей, тех, которые не вернулись оттуда…

— А знаешь, что я скажу тебе, — заметил вдруг Уртюби, дотрагиваясь концом пальцев до своей поседевшей бороды. — Мертвые — это еще не самое страшное, по-моему. Все живущее, в конце концов, обречено на смерть — немножко раньше или немножко позже, не все ли равно? Но есть калеки, слабосильные, беспризорные! Вот это ужасно! Они не для того родились на свет, чтобы так продолжать свою жизнь.

— Молчи! — сказал ему Арагуэс.

Действительно, в этот момент к ним подходил некто с палкой и костылем… Это был Фред Праэк, который не мог исцелиться совершенно от злой пули, полученной там «на фронте», когда испытывал вместе с профессором Шимадзу его знаменитые японские шелковые панцири, отвергнутые французской парламентской комиссией только потому, что они не закрывают колен.

Кстати сказать, невольно вспоминаются слова Надара, который еще в 1865 году писал, что будь оконное стекло изобретено в современной Франции, это изобретение, наверное, было бы отклонено и даже запрещено парламентской комиссией, к полному разорению изобретателя, по той неопровержимой причине, что оконное стекло может быть разбито.

Фред Праэк, опираясь на палку и костыль, крепко пожал, одну за другой, протянутые ему четыре руки.

— Я знал, что встречу вас здесь обоих. Я главным образом из-за вас сюда и пришел. Я немножко устал, потому что от гаража до церкви довольно далеко. Я оставил автомобиль, как всегда, у Гариспа.

— Отчего ты не держишь шофера? — спросил Перико Арагуэс.

— Оттого, что я могу великолепно управлять им одной ногой, — спокойно ответил Фред Праэк. — И оттого, что, управляя им самостоятельно, я чувствую, что еще наполовину жив.