Майкл Роэн - Преследуя восход

Ядовитый голос старика неожиданно перешел в шепот, а потом и вовсе смолк. Барабаны тоже зазвучали приглушенной дробью, гомон толпы превратился в испуганный шепот — все это напоминало тихую тревожную погребальную песнь. Казалось, даже пламя склонилось и задрожало, хотя влажный воздух оставался по-прежнему неподвижным и прохладным. Затем толпа вдруг расступилась, мужчины и женщины поспешно рассыпались в стороны, расчищая путь к пламени и камням. С минуту ничего не происходило, затем что-то двинулось через пламя. На голую землю по направлению к нам упала тень. То, что ее отбрасывало, было всего лишь чьей-то фигурой, темным мужским силуэтом, закутанным в одеяние с капюшоном, как средневековый монах или прокаженный. Он направился к нам, скользя вдоль собственной тени, черный и непроницаемый, сам всего лишь тень, только более темная. Он мягко остановился в нескольких футах от нас — передо мной. А потом одним быстрым движением поклонился.

Поклонился с грацией танцора, склонившись почти до земли. В течение одного хорошо рассчитанного мгновения он стоял в этой позе, опираясь на длинную тонкую черную трость, затем неторопливо выпрямился и отбросил закрывавший его лицо капюшон. Яркие темные глаза впились в мои, и я ощутил этот взгляд почти физически — это был такой острый шок, что я не сразу осознал, что помимо глаз было и лицо. Не говоря уже о том, что лицо это я видел раньше.

Это была не физиономия волка или индейца. Лицо европейца, но смуглое от природы, сильно загорелое, с неприятной и какой-то нездоровой желтизной, ничего похожего на золотокожих караибов. Высокий лоб был испещрен морщинами, но лицо было гладким, если не считать двух глубоких складок, обрамлявших тонкий крючковатый нос и обрисовывающих черные усики, похожие на клыки, над тонкими темными губами и выдающимся твердым подбородком. Черные волосы, лишь чуть-чуть тронутые сединой, струились с нахмуренного лба и изящно ложились вокруг шеи. Еще более черными были глаза, которые он прикрывал, странно пустые, несмотря на блеск, словно за яркими линзами проглядывала какая-то необъятная пропасть, да и белки их были желтыми и нездоровыми. В общем и целом странное, поразительное лицо, теперь я это ясно видел. Гордое, как у монарха, и все же слишком отмеченное озабоченностью, хитростью и злобой, чтобы казаться монаршим. Лицо государственного мужа, политика — Талейрана, но не Наполеона. И с намеком на болезненность, которой я не заметил на той новоорлеанской улице, когда он уводил меня, сбивая с пути, или за рулем той машины, которой, похоже, кроме меня, никто и не увидел. Или на картах Катики…

Стало быть, не король — валет.

С минуту он, казалось, колебался. Затем длинные пальцы дрогнули в изящном приветственном жесте, в свете костра сверкнули драгоценные перстни, и он заговорил:

— Достопочтенные сеньоры и сеньориты! — Он говорил негромко, уважительно, но обращался главным образом ко мне. — Покорнейше прошу простить мне то, что я вынужден принимать вас в такой манере, без оглашения гостей и надлежащей церемонии знакомства. Так уж сложились обстоятельства. — Где-нибудь веке в восемнадцатом по поводу его безупречного английского языка, должно быть, поднимали большой шум. Однако мне трудно было его понимать, к тому же он шепелявил. — Могу ли я в таком случае взять на себя смелость представиться самому? Имею честь быть доном Педро Арготе Луисом-Марией де Гомесом Сальдиваром, идальго королевского рода и… Впрочем, перечисление титулов, несомненно, утомит людей вашего звания. Так позвольте к этому не слишком точному исполнению ритуала присовокупить мое искреннее приветствие.

Все промолчали. Казалось, валет ждал.

— Мы знаем, кто вы, — прорычал я. — Мы знаем, если вы тот, кто стоит за всем этим. Это вы?

— В определенном смысле, сеньор, вы принуждаете меня признать, что это я. — Он снова отвесил поклон, но не такой глубокий. Накидка раскрылась, и под ней оказался костюм, похожий на одеяние Пирса, только в десять раз более пышный — волна оборок у горла, длинный жилет, расшитый чем-то похожим на жемчуг и драгоценные камни, короткие блестящие сатиновые штаны и раззолоченные туфли. Это был костюм вроде тех, что можно увидеть в Прадо на портретах давно забытых грандов. — Однако, если кто-то и «стоит за этим», как вы забавно изволили выразиться, так это вы сами, сеньор Эстебан.

— Я?!

Он широко распростер руки:

— Разумеется. Поскольку именно вас, сеньор, мы и искали. Все наши усилия — и немалые усилия — были приложены к тому, чтобы привлечь вас на этот остров или в какое-либо иное место в пределах нашей досягаемости. Но остров подходил для этого более всего.

— Я знал это! — взорвался Джип. — Я знал это, черт побери! Я был прав, что прогнал тебя тогда! И нельзя было позволять тебе вернуться…

Вежливо поднялась рука, и Джип тут же замолчал.

— Ах, сеньор штурман, я должен просить у вас прощения за то, что, к несчастью, ввел вас в заблуждение. В наших первоначальных планах сеньор Эстебан не играл никакой роли. Да и как такое было возможно, если мы даже не знали о его существовании? И лишь когда он начал — простите мне это выражение — вмешиваться и, более того, проявлять к нам интерес, используя собственные исключительно любопытные магические устройства — да еще и с весьма плачевным для нас результатом, — лишь тогда он привлек к себе наше внимание. И однако существо, которое вы зовете дупия, случись ему быть освобожденным из его укрытия, должно было выполнить единственную и исключительно трудную задачу — найти именно такого человека, как он.

— Что вы имеете в виду, черт побери? — резко спросил я.

Он слегка удивленно пожал плечами:

— Ну как же, человека с известным положением в Сердцевине, сеньор. Человека молодого и тем не менее уже достигшего определенных успехов, чьи бесспорные дарования обещали бы, что он может достичь еще больших высот. Но человека опустошенного, с полой душой.

Наступила моя очередь взорваться:

— Ах ты наглый сукин сын…

Снова поднялась рука. Вежливо; однако сам жест ударил меня, как злобный шлепок, прямо по губам, заставив застучать мои зубы и онеметь язык. Я подавился своими словами.

— Но, сеньор, это всего лишь такое выражение — оборот речи, не более! — В его ровном тоне не было и следа насмешки. — Искренне прошу вас, поймите, что я никоим образом не хотел вас обидеть. — Длинные пальцы сделали протестующий жест. — В конце концов, я ведь тоже когда-то был человеком.

Я изумленно уставился на него, а потом во мне поднялся какой-то жуткий смех:

— Вы? Вы равняете меня…

Его смешок был вежливым и протестующим одновременно: