Генри Торо - Американская повесть. Книга 1

Он сперва уставился на пол, потом воззрился на потолок, словно искал поддержки и сочувствия у задымленных балок.

Между тем вызвавшая всю эту бурю девушка продолжала грустно глядеть в огонь. Потом, не повернув головы, она подняла красивую руку и, обняв брата за шею, притянула его поближе, пока они оба, прижавшись щека к щеке, не стали походить на парный портрет в медальоне. Обращаясь, как видно, к огню, пылавшему в печке, она спросила:

— Ты находишь, Джим, что она так красива?

— Кто? — спросил Джим, хотя румянец, вспыхнувший на его лице, уже служил ей ответом.

— Ты знаешь. Она тебе нравится?

Джим невнятно пробормотал, обращаясь к огню, что она «недурна собой» и «одета отлично».

— Знаешь, Мэг, — добавил он покровительственно, — и тебе бы не худо было завести такие же платья.

— Все равно я не стану такой, как она, — грустно ответила Мэгги.

— Ты так думаешь? — возразил ей ласково Джим, но с ноткой согласия в голосе. Помолчав, он добавил не без лукавства: — Если я не ошибся, еще кое-кому приглянулась там одна девушка…

Но она ничего не сообщила ему на сей счет. Разочарованный, он спросил еще более лукаво:

— А тебе он понравился, Мэг?

— Он вел себя как воспитанный джентльмен, — спокойно сказала она.

Оторвав взгляд от огня, Джим поглядел на сестру. Ее щека, прижатая крепко к его щеке, была прохладной, как тихий вечерний ветер, веявший сквозь открытую дверь, и выражение лица было мирным, как звезды в ночи.

V

Целый год каждодневно прилив и отлив сменяли друг друга на Дедлоуском болоте, но из гнезда Зимородка на них взирали лишь слепые, забитые ставнями окна. Когда молодые птицы улетели в Логпорт, то и служившие им индейцы покинули жилище на сваях и вернулись к кочевой жизни в «кустах». Весенняя большая волна прибыла с традиционным визитом на кладбище океанских обломков и, как видно на сей раз сочтя обломком крушения и старый покинутый дом, оставила несколько погребальных приношений на сваях, раскинула перед домом гирлянду из сероватого плавучего мусора и, всхлипывая, откатилась прочь, в болотные травы.

По временам к обитателям нагорья приходили вести о жизни Кульпепперов в Логпорте, и те, кто знал ранее их по рассказам, качали теперь головами, дивясь их расточительству и сумасбродству, о которых тоже шли всякие слухи. Но в серую предутреннюю пору, в час, когда волна прилива сменяет уходящую вспять волну, пернатые жильцы Дедлоуского болота зловеще пророчествовали о горькой судьбе своих прежних хозяев и предавались ужасным стенаниям и необузданным жалобам. Не знаю, то ли птичка из поговорки принесла на хвосте тайные вести своим крылатым друзьям, то ли дело тут в пессимизме всей птичьей породы, но голоса Болота в эти ранние часы были исполнены горя и муки. Обращая свой вопль к компании смешливых куликов на плавучем бревне, безутешная ржанка оплакивала богатство, потраченное Джимом на карты и пьяный разгул. Ворчливый журавль, вытянув длинную шею, решительно возражал против близкой продажи его любимых убежищ на песчаной косе; после шестимесячных кутежей Джиму иного не оставалось, как продать эти земли. А сумрачный кроншнеп, предварив свою речь уверением, что всегда того ждал, теперь повторял свой унылый рассказ, как видели Джима, когда он нетвердой походкой, с распухшим от пьянства лицом брел домой с офицерской пирушки. Эта же мрачная птица каким-то путем прознала, что Мэгги льет слезы, горюя об участи брата, что глазки ее запали от бессонных ночей, когда она ждет-поджидает его с попойки. А стайка болтливых чирков горланила вовсю, без стеснения о сплетнях, злословии, о завистливой клевете, которые шли по пятам за Мэгги с начала ее светской жизни. А черная казарка, грустно всхлипнув, твердила собратьям, что бедная девушка, быстро поняв, как мало подходит она к этой жизни — дикая, бесхитростная, необразованная, — не раз провожала тоскующим взором их стаю, когда они вечером высоко в небе летели домой. Казалось, настал тот предопределенный некогда день и час, когда привычные смутные жалобы Болота обрели наконец оправдание и смысл. И в тот час, когда гаснет день и отступает вода и тьма в который уже раз овладевает Болотом, крохотный ялик тихо скользил по извилистой черной протоке, припадая временами к берегу, словно подбитая птица. Чем глубже заплывал он в Болото, тем яснее становилось, что движется он без какой-либо цели и что человек, сидящий на веслах, не столько стремится куда-то приплыть, сколько остаться невидимым. Подгребя наконец к поросшей камышом отмели, неизвестный поднялся, сутулясь, и вытащил из-под ног лежавшее на дне лодки ружье. Свет упал ему прямо в лицо: то был Джим Кульпеппер. Джим Кульпеппер! Как признать его в этом опустившемся человеке с распухшим лицом, налитыми кровью глазами, с трясущимися руками? Джим Кульпеппер! Прежним остался лишь страстный взгляд, исполненный неколебимой решимости! Он решил покончить с собой, застрелиться, чтобы его нашли мертвым, как когда-то отца, плывущим в челноке по болотной протоке.

Это не было внезапной вспышкой фантазии. Эту мысль подсказал ему в пьяной перепалке посмеявшийся над ним собутыльник, и Джим тотчас сбил обидчика с ног. Но с того самого дня, пробуждаясь от пьяного забытья, в тоске и раскаянии, он не мог уже думать ни о чем, кроме этого. Он умрет и избавит от горя любимую сестру, искупит свою вину перед ней. И еще — так казалось злосчастному юноше — отомстит бездушной кокетке, которая год уже дразнит его и гонит искать забвения в вине и в карточной игре. Сегодня утром полковник Престон выгнал его из дома; сейчас он разом покончит со всем. Он поднял искаженное страданием лицо, чтобы полуиспуганным трепетным взглядом проститься с природой, когда последний луч закатного неба открыл ему вдруг старый дом; сам не зная того, он подплыл к нему, следуя извивам протоки. Вглядевшись, Джим вздрогнул и невольно затих, охваченный вдруг суеверным страхом. Забитые окна дома были распахнуты, на стеклах играли краски заката; на галерее, как в старое время, стояла его сестра, поджидая его домой. Он, должно быть, лишился рассудка; или, может быть, в смертный час ему даровано это прощальное видение юности?

Не прошло и минуты, как явление новой фигуры подтвердило ему, что он в здравом уме, и тотчас отвлекло его мысли от прочего. С нагорья к дому близился всадник; он узнал его издали. Кальверт! Предатель Кальверт! Джим давно уже заподозрил, что Кальверт был тайным возлюбленным Сесили Престон и готовился стать ее мужем. Невозмутимый, расчетливый Кальверт, пытавшийся скрыть тайный сговор притворным ухаживанием за Мэгги. Что ему надобно здесь? Или он замыслил двойную измену и решил обмануть ее так же, как уже обманул его? И Мэгги ждет Кальверта. Вот почему она здесь. Ждет его на свидание. Какой новый позор!