Юрий Клименченко - Штурман дальнего плавания

Наконец пришел этот счастливый день! Я — штурман!

Как и большинство окончивших Ленинградский морской техникум, меня направили в Балтийское пароходство. В отделе кадров дяди Васи уже не было. Он перешел на другую работу. На его месте сидел молодой человек, который записал номер моего диплома и, посмотрев в какой-то список, сказал:

— Готовьтесь к отъезду. Поедете в Мариуполь на пароход «Кола» третьим помощником. Вас устраивает?

— Да, устраивает. А кто там капитаном?

Для меня это был важный вопрос. Пожалуй, даже более важный, чем само судно и рейсы! Капитан! Ведь под его непосредственным руководством я должен работать! Будет ли он доверять мне, считаться со мной, помогать мне, учить меня? Кто будет этот капитан, которому я впервые представлюсь уже не как матрос первого класса, а как штурман, получивший официальное право несения самостоятельной вахты, ответственное лицо, член кают-компании?

Молодой человек досмотрел на доску, висевшую позади него, с указанием названий судов и фамилий командного состава:

— Логачев.

— Кто? — переспросил я, не веря своим ушам.

— Ло-га-чев!

— Михаил Константинович? Тот, который был на «Трансбалте» в тысяча девятьсот двадцать третьем году?

— Вот не могу вам этого сказать. Короче говоря, завтра зайдите ко мне к десяти утра за приказом. Билет и деньги на проезд, будут приготовлены. Капитану мы дадим радио, что вы выезжаете.

Михаил Константинович Логачев! Вот встреча! Хотя, наверное, он меня и не помнит. Но у меня хранится его подарок — белый сингапурский слоник.

Дома я надел новый синий форменный костюм с золотыми нашивками на рукавах. Их было всего по одной на каждом рукаве, но это не уменьшало моей радости и гордости. Костюм я сшил зимой на деньги, скопленные во время плаваний, и надевал его впервые. Явиться на судно в пиджаке и кепке считалось неудобным. В классе часто шли споры на эту тему, и большинство из нас придерживалось того мнения, что штурман на судне всегда должен быть одет по форме, выбрит и аккуратен. Я примыкал к этому большинству. Мама, увидев меня в форме, поняла, что я получил назначение.

— Ты великолепно выглядишь, Гоша. Прямо капитан! Значит, снова расстаемся, сынок? Куда тебя назначили?

— Да, мама, расстаемся. Не надолго. До осени. Первого октября я должен быть в мореходке.

— Чувствуешь ты себя уверенно и хорошо подготовленным к новой работе?

— Да, мама. Не знаю, конечно, как я буду чувствовать себя на практике. Думаю, что хорошо. Меня назначили на пароход «Кола». Знаешь, кто у меня капитан? Логачев. Не помнишь? Ну тот, к которому я нанимался на «Трансбалт». Помнишь?

— Как! Тот, который подарил тебе белого слоника? Помню. Кажется, он очень симпатичный человек. Тебе с ним будет легко работать.

— Не знаю. Тогда он мне показался исключительным. Да, наверное, он такой и есть. Во всяком случае, я рад, что попал к нему. Как-никак, знакомый человек.

— У меня к тебе, Гоша, как всегда, единственная просьба: пиши чаще. Не забывай свою старушку маму.

— Ну уж и старушка! Если бы все были такие, как ты, мама, то старости на свете не существовало бы.

Через три дня мама и Женя провожали меня в Мариуполь. На перроне было много народу. У вагонов громко смеялись, говорили всякие пустяки, какие обычно говорят отъезжающим, кое-кто потихоньку утирал слезы.

Положив багаж, мы отошли в сторонку от вагона. Нам не было грустно. Я осуществил свои планы и ехал на любимую работу. Мама гордилась мной и знала, что мы скоро увидимся. Женю, наверное, заполняли такие же чувства, как и меня, потому что через несколько дней она тоже уезжала на практику, где должна была впервые самостоятельно преподавать. Об этом она тоже давно мечтала.

Раздался свисток.

— Садись, садись скорее. Опоздаешь. И не вздумай прыгать на ходу! До свиданья, родной, пиши, — заторопилась мать.

Когда я стоял уже на подножке вагона, Женя вдруг протянула мне небольшой пакетик:

— Это, Гоша, чтобы тебе не было скучно первые минуты. Здесь твои любимые конфеты, и потом там еще что-то есть…

— Ну зачем же это, Женя!..

Но поезд тронулся, и я только через головы вскакивавших на подножку пассажиров мог видеть, как машет мне платком мама и, провожая поезд, идет по перрону Женя. Перрон кончился. Замелькали трубы, депо, пути, составы пассажирских и товарных вагонов. Я прошел в купе. Там я взглянул на подарок Жени. Что в пакете?.. Между конфетами лежала миниатюрная кожаная рамочка с фотографией улыбающейся Жени. На обороте рамки круглым твердым почерком было написано: «Моему лучшему другу Игорю Микешину. Попутных тебе ветров! Женя». Лучшего подарка она не могла мне сделать.

Вагон покачивало, поезд ускорял ход, стучал колесами и вез штурмана малого плавания, третьего помощника капитана Игоря Микешина на пароход «Кола». Вероятно, лучший пароход в мире!

В руках я держал кожаную рамку. Мне улыбалось милое Женино лицо. Я был вполне счастлив.

В Мариуполь-порт от вокзала мне пришлось долго ехать на переполненном пассажирами маленьком трамвае.

«Кола» стояла в угольной гавани и заканчивала погрузку на Марсель. Четыре крана поднимали на воздух небольшие вагонетки с углем, заносили их над открытыми люками парохода и с грохотом опрокидывали, поднимая черные тучи пыли. Толстый слой угольной пыли лежал везде, начиная с клотиков мачт и кончая бортами. На воде между стенкой и судном тоже плавала жирная черная пленка.

На палубе меня встретил вахтенный матрос и проводил до дверей в кают-компанию:

— Быстрее только заходите, а то все в угле будет.

Я очутился в коридоре, куда выходили две двери. На одной из них была табличка «Старший пом.», на второй — «III пом.».

«Моя каюта», — подумал я и постучал к старпому.

Старпом — молодой, высокий, с широкими плечами — принял меня радушно. В его темно-голубых глазах запрыгали огоньки смеха, и он не мог сдержать улыбки, когда я вошел в его каюту и представился.

— Посмотрите на себя в зеркало, на кого вы похожи. Ну, это пустяки. Сейчас организуем ванну, отдохнете, пообедаете, а потом уж будете принимать дела. Прошу располагаться пока у меня в каюте — ваша еще занята. Двоим там не поместиться. Очень тесная. Я сейчас распоряжусь.

Пока старпом отдавал распоряжения пришедшей на звонок буфетчице, я разглядывал себя в зеркале.

По совершенно черному лицу бежали белые дорожки, смытые каплями пота, и делали его похожим на полосатую материю. На ресницах и бровях лежал густой слой угольной пыли.

Через полтора часа, приятно освеженный ванной, я сидел в каюте Ивана Александровича (так звали старпома) и расспрашивал его о судне, команде и заведенных порядках.