Юрий Клименченко - Штурман дальнего плавания

— На самом деле?

— Разве ты не чувствовал по моим письмам, что я очень хочу тебя видеть?

Мы сели на скамейку.

— Я так беспокоилась за тебя! — Женя опустила голову. — Боялась, что ты не вернешься в техникум, не захочешь учиться дальше. Ведь могло так быть?

— Нет, не могло. Я же писал тебе обо всем, что думаю делать. Ты знала все мои мысли. Я так ждал твоих писем, а ты писала редко.

— А мне казалось, что ты пишешь редко.

— Знаешь, твои письма очень поддерживали меня.

— Правда? Я видела, что ты потрясен, расстроен всей этой историей, и мне очень хотелось помочь тебе, но я не знала, чем и как. Ты был далеко…

— И все-таки помогла. Не оттолкнула. Я думал, что ты сразу же отвернешься, когда узнаешь, что меня исключили из техникума. Подумаешь, что я совсем никчемный. И, потом, мы так редко встречались. Могла забыть. Но от твоих писем веяло таким теплом, настоящей дружбой…

— Гоша, не будем больше об этом. Когда мы с тобою видимся, то обязательно возвращаемся к этой теме. Как хорошо, что все это уже позади! Рассказывай о себе.

Мне пришлось повторять все сначала — все, о чем я рассказывал матери, Ромке и Бакурину. По тому, как менялось выражение Жениных глаз, я видел, что она сейчас переживает пережитое мною. Временами она вскрикивала: «Ой, Гоша, это, наверное, очень страшно!» — или спрашивала: «Что это такое — полупортик?» — когда я, увлекшись, начинал сыпать морскими терминами.

Один раз она засмеялась:

— Уж этого не может быть. Наверное, ты приукрасил немного? Сознайся.

И я должен был признать, что действительно преувеличил.

Время проходило незаметно.

Только когда облака закрыли солнце и стало холодно, мы поднялись.

— Тебе много пришлось пережить, Гоша. Скажи, ты жалеешь, что у тебя все так вышло?

— Лев Васильевич сказал, что лучше бы этого не было. Я согласен с ним, но если бы я не получил такого урока, то мог стать неважным человеком. А теперь я не считаю себя таким.

— Да, пожалуй, — подумав, согласилась Женя.

— Ну ладно. Я тебе, кажется, все рассказал. Теперь твоя очередь.

— О себе? Я такая счастливая, Гоша. Мне так хорошо и интересно живется! Учусь в институте. Ты ведь знаешь, как я люблю литературу. У меня много друзей и подруг. Я познакомлю тебя со всеми. Они уже знают тебя по моим рассказам. Да не бойся, — улыбнулась Женя, видя мой протестующий жест. — Рассказывала, не упоминая об Одессе и последствиях. Я веду большую общественную работу. Не шути. Ты видишь перед собою секретаря комсомольской ячейки факультета. А сколько радости доставляют театр, музыка, спорт! Вот придет зима, поедем с тобой в Кавголово. Будем кататься с гор. Летишь, и кажется, у тебя выросли крылья, — ветер свистит в ушах, снег режет лицо… Чудесно!

— А учишься как?

— Могу показать зачетку.

— Не надо. Верю и так, что хорошо.

— То-то же. У меня такое желание работать! Самостоятельно работать. Где угодно. Будущее кажется таким ясным.

— Мы будем часто видеться и проводить выходные дни вместе. Согласна? — говорил я, заглядывая Жене в глаза.

— Согласна и очень рада. Ведь я знаю тебя больше по письмам. Наши короткие встречи не идут в счет. Теперь познакомимся как следует, — смеялась Женя.

Мы долго бродили по аллеям Летнего сада.

Прощаясь, она сказала мне:

— Игорь, в выходной день ты обязательно приходи к нам. Папа и мама будут рады тебя видеть. Они называют тебя не иначе, как «твой моряк». Хотят узнать, что ты из себя представляешь, хотя Роман дал о тебе отличный отзыв. Так приходи.

— Спасибо. Приду.

В воскресенье я надел выходной костюм и отправился к Жене. Гусевы жили на Петроградской стороне в большом сером доме. Поднявшись на четвертый этаж, я с волнением позвонил. Дверь мне открыла Женя.

— Входи, Игорек. Вешай свое пальто вот сюда, — она показала на вешалку.

В маленькой прихожей было чисто и пахло как-то вкусно. Не то гвоздикой, не то корицей.

Женя взяла меня за руку и повела в комнату. Почему-то я чувствовал себя стесненно. Мы вошли в столовую. Вернее, это была не только столовая. Посредине стоял круглый стол, над которым висел оранжевый абажур, в углу, закрытая ширмой, помещалась кровать, платяной шкаф, два кресла.

В одном из них сидел мужчина в сером костюме, с худощавым лицом и седыми волосами. Он читал газету.

При нашем появлении он отложил газету в сторону и внимательно, с любопытством взглянул на меня своими небольшими карими глазами. Женя подвела меня к нему и сказала:

— Вот, папа, Игорь. Знакомься.

— Гусев Николай Николаевич.

Он поднялся с кресла и пожал мне руку крепким мужским пожатием.

— Садитесь, пожалуйста. Много слышал о вас от дочки. Мы тут с ней все ваши рейсы прорабатывали, — улыбнулся Николай Николаевич.

Я сел.

— Курите и рассказывайте о своих приключениях, — протянул мне Гусев коробку папирос.

Как-то неудобно было начинать разговор самому, и я неловко молчал.

— Вы знаете, Игорь, меня интересует Англия. Я там работал на заводе до революции, — сказал Николай Николаевич и начал сам очень интересно рассказывать о Шеффилде.

Незаметно для себя я принял участие в разговоре и скоро беседовал с Николаем Николаевичем, как со старым приятелем. Женя присела на ручку кресла и, обняв за плечи отца, с интересом слушала.

В комнату вошла высокая, еще совсем молодая женщина с такими же русыми, как у Жени, волосами. Она была похожа на Женю.

Женя соскочила с кресла:

— Мамочка, познакомься: Игорь.

— Прасковья Александровна. Все про вас знаю, Игорь, — лукаво улыбнулась Прасковья Александровна.

— Мама! — укоризненно сказала Женя.

— Ничего, ничего, дочка. Что же стол не накрываешь? А я пойду допекать пышки.

— Сейчас, мамуля. Тут папа рассказывал про Англию. Ты же знаешь, какой он у нас мастер художественного слова. Оторваться невозможно.

— Ну уж и мастер, — с заметным удовольствием усмехнулся Николай Николаевич.

Накрывая на стол, Женя быстро двигалась по комнате и звенела чашками.

— Гоша, ты расскажи папе про ураган в Тихом океане. Я, как мог, начал описывать свои переживания во время шторма.

— Да, стихия… А страх вы ощущали, Игорь? — спросил меня Гусев.

— Ощущал. Мечтал только до берега добраться, чтобы в море больше не идти. А потом все забылось.

— Все плохое быстро забывается. Так бывает со всеми людьми. Значит, не разочаровались в море?

— Нет, что вы! Наоборот…

— Как с учебой? На какой курс поступаете?

— На третий.

Вошла Прасковья Александровна с подносом маленьких румяных булочек: