Генри Торо - Американская повесть. Книга 1

Бун Кульпеппер отказался продать свою землю. Бун Кульпеппер не сдавал ее ни внаем, ни в аренду. Бун Кульпеппер преградил все пути для соседей, а заодно для прогресса и усовершенствований, которые он глубоко презирал; лишь изредка, на королевский манер, он разрешал временное пользование своей собственностью, с правом прогнать пришельца, когда ему заблагорассудится, и взимал за то денежные поборы, которые совокупно с дичью, настрелянной им в Болоте, полностью обеспечивали его домашние нужды. Под конец правительство, которое само допустило его всевластие, нашло необходимым изъять за справедливую цену часть его собственности для постройки форта Редвуд и прилегающего к форту городка Логпорта. Бун Кульпеппер не препятствовал действиям правительства, но он не взял предложенных ему денег и не отступился от своих прав на землю. В нечастых разговорах с соседями он называл городок своим и показывал его детям как часть их будущего наследства; поднятый над Фортом звездный флаг с детских лет был в их юных глазах оскорбительным вызовом их семейству. Ненавидимый всеми, колдун для одних, безумец, по мнению других, широко известный в округе под именем Дедлоуского Зимородка, Бун Кульпеппер был найден раз поутру мертвым в своем челноке с полным зарядом дроби в пробитом черепе. Дробовик, лежавший у его ног на дне челнока, как будто свидетельствовал о несчастном случае; так и признал следственный суд, но так не признал народ. Иные считали, что он убит, другие — что он покончил с собой, но все сошлись на одном: «Туда ему и дорога!» Столь непреоборимым было это общее чувство, что мало кто прибыл на погребальную церемонию, которая состоялась во время прилива. Из-за опоздания священника отлив был упущен, скромный катафалк — собственный ялик покойного — застрял в Болоте; достоверно одно, что все, кто ждал перемен в управлении Дедлоуским болотом, жестоко в том просчитались. Старый Зимородок был мертв, но он оставил в гнезде двух юных птенцов, красивых и грациозных, однако не уступавших ему ни в силе клюва, ни в ярости крыл.

II

Подойдя к дому, молодые люди поднялись по деревянной лестнице, до странности походившей на корабельный трап, и попали на галерею — или «палубу», как она у них называлась, — где на перилах были развешаны буйки, поплавки и сети, усугублявшие сходство их обиталища с кораблем. Эта сторона дома была, как видно, отведена под кухню, столовую и другие хозяйственные помещения; в глубине же была главная комната, гостиная или холл, к которой примыкали две спальни, выходившие на противоположную сторону дома. Эта гостиная с пересекающимися тяжелыми бимсами на потолке была очень вместительна, отстроена, как и весь дом, с корабельной добротностью и могла бы легко сойти за кают-компанию. Огромная, размерами с добрый камин, железная печь без дверцы, установленная меж окон, пылала вовсю, освещая и согревая комнату и бросая трепещущий отблеск на обшитые досками стены, увешанные трофеями лесной и морской охоты и сверкавшим оружием. Охотничьи ружья всех возможных систем, от долгоствольного дробовика на вертлюге, который берут, когда охотятся с лодки, до легкой одностволки, называемой также и карабином, стояли в козлах у самой стены; над ними висели на крюках ягдташи, револьверы в кобуре, большие ножи на зверя и на рыбу, каждый в особых ножнах. В одном углу стоял гарпун, в другом две или три остроги для охоты на семгу. Деревянный пол, грубо сбитые стулья и лари были устланы мехом бобра, норки, выдры и ценного котика; лосиные и медвежьи шкуры поражали своими размерами. Украшением в комнате служили распластанные и прибитые гвоздями по стенам крылья и грудки шилохвостки и кряквы, бекаса, большого баклана, чайки, глупыша и женственно-нежное полутраурное одеяние буревестника и зуйка. Море, впрочем, главенствовало над всем; даже сквозь заволокший сейчас потолок пряно пахучий дым от горевшего плавника прорывалось его крепко просоленное дыхание.

Индианка цвета вяленой семги, с глазами, как бусины; ее дочь с такими же бусинами-глазами и с лицом, точно вылепленным из одной широкой улыбки; Желтый Боб, индеец-диггер, получивший свое прозвище из-за охряной татуировки на скулах; и Уошо, бывший вождь индейского племени, — укутанная в одеяло неописуемая фигура, больше всего походившая на дешевую грязную куклу с худо прилаженными к деревянной голове вычерненными волосами, — таков был домашний штат. Пока индианки собирали ужин в столовой, Желтый Боб, разгруженный от своей ноши, вдруг появился на галерее и подал через окно хозяину какой-то таинственный знак. Джеймс Кульпеппер вышел, тотчас вернулся, помедлил с минуту, поглядывая на сестру, которая, как была в куртке и лишь сдвинув на затылок зюйдвестку, сидела перед огнем на стуле спиной к нему; потом потихоньку вынул ружье из козел и, кивнув небрежно, что скоро вернется, исчез.

Оставшись одна, Мэгги сняла сапоги, стянула чулки и с наслаждением вытянула к огню прехорошенькие ножки, нежно-белые, но сейчас, после длительного купания в морской воде, как бы слегка подсиненные. Белизна ее ног забавно контрастировала с синей шерстяной юбкой и с загорелыми ручками, и девушка, заглядевшись, просидела несколько минут, подобрав юбку, упершись локтями в колени и с видимым удовольствием шевеля пальцами ног. Огонь освещал ее румяные щеки; черные как смоль локоны почти соприкасались с густыми бровями, оставляя открытой лишь узкую белую полоску на лбу; чуть приподнятая верхняя губка и маленький подбородок, округлый, но волевой, завершали пикантный и удивительный облик девушки. Густые коричневые тени на потолке и закопченных стенах, внезапно выхватываемые пламенем из тьмы птичьи перья, подобные неким геральдическим изображениям, и переблеск ружейных стволов — таков был фантастический фон этого чарующего портрета. Сидя сейчас перед огнем и раздумывая о чем-то, запомнившемся ей из путешествия по Болоту, она запела полюбившуюся ей мелодию трубы, сперва потихоньку, а потом полным голосом.

Вдруг она смолкла.

Сомнения не было: кто-то тихо стучался в заднюю дверь. Стук был отчетливым, но осторожным, словно предназначался для нее одной. С минуту она помешкала, стоя босыми, сияющими белизной ногами на выдровой шкуре, заменявшей ковер. В комнате были две двери: одна, через которую ушел ее брат, выходила на лестницу, другая, глядевшая в сторону нагорья, вела на заднюю галерею. Не колеблясь, она схватила ружье и бросилась к задней двери; но раньше, чем она добежала, послышался скрип перил на галерее, дверь слегка приоткрылась, и показалась рука в голубом рукаве форменной армейской шинели. Девушка навалилась на дверь всем телом, не впуская незваного гостя.