Юрий Иванов - Рейс туда и обратно

— И японский знаешь? Ну-ка, как будет «я и ты»?

— Боку то кими.

— Так-так... А какая у тебя была кличка по-японски?

— Уми но акума. «Морской дьявол».

— А тут, у нас?

— «Док».

— Так значит, это действительно десант о т т у д а? И поэтому ты так волнуешься... док?

— Наши это ребята, Коля. Учти: поможешь — и тебе зачтется, — засмеялся доктор, но тут же посерьезнел: — Ну хватит! Давай за Юриком повнимательнее приглядывать.

— Так значит, говоришь, что они о т т у д а? Но девушка-то белокурая, а, как мне известно, в созвездии Северная Корона все женщины смолянисто-черные!

— Ты невнимателен, Коля, — устало проговорил доктор. — Она же крашеная.

СЕНЬОР ФЕРНАНДО ОРТЕГА. ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ЮРИКА

Весь какой-то легкий, воздушный, Русов ходил по танкеру. Поспать бы перед ночной вахтой, и он было улегся в койку, но сон не шел, возбуждение еще не прошло, отчего-то вновь и вновь хотелось видеть физиономии Жоры, Петьки Алексанова, Валентина Серегина, невозмутимую — боцмана Василия Дмитриевича, и Русов вновь отправился в поход по танкеру.

Солнце медленно оседало к горизонту, небо было в алых перистых облаках. Помытая, вычищенная и подкрашенная шлюпка уже была поднята и зачехлена брезентом. Русов погладил ее железное брюхо, провел пальцем по глубокой борозде от носа к корме и похлопал шлюпку, как живое существо, а потом, присматриваясь к танкеру — как идет покраска? — направился в камбуз. Отчего-то хотелось, чтобы кок Федор Петрович Донин попросил бы его о чем-нибудь, хотелось сделать приятное этому нервному, беспокойному, но очень доброму человеку. Кок и Танюшка Конькова чистили мелом кастрюли, Таня улыбнулась, а кок хмурился. Завидя старпома, Федор Петрович отодвинул кастрюлю, вытер руки о передник и задумался, но, так и не придумав, о чем бы попросить старшего помощника капитана, вздохнул и сказал:

— Картоху мы с Танюхой всю перебрали. Хватит нам ее до конца рейса, готовить будем с Танюхой пюры да пирожки с картохой, шанежки, значит, пускай морячки кушають. — Скупо улыбнулся: — Бразилиянец-то этот, толстяк щетинистый, пришел в себя и пять пирогов моих, с капустой которые, ямщицкие, съел. И все что-то бенкал. «Бен-бен».

— Это значит «хорошо», Петрович. Спасибо тебе за все.

— Спасибо? За что? — растерянно и удивленно опросил кок. — Да я ж тут не один горбатюсь. То Шурка Мухин поможет, то вот теперь Танюха наша.

— И тебе, Танюшка, спасибо, — сказал Русов. Таня весело кивнула, а он спросил: — Когда?..

— Да вот-вот, — ответила Таня и покраснела, помялась, будто хотела сказать что-то важное, да не решалась. Русов заглянул ей в лицо, ну говори, слушаю. И Таня сказала: — Брошенная ведь я, Николай Владимирович. Подлец один поигрался со мной, а потом говорит: прости, не думал, что так получится... Не поминай лихом. — Таня отвернулась: — Решилась я и рассказала обо всем Юрию. А он и говорит: Танечка... В общем, говорит, что мы никогда-никогда не расстанемся. — Она повернулась к Русову, улыбнулась: — И мне с ним так хорошо. И так жаль его... Все ему что-то мерещится. Поправится он, а?

— Поправится. И все будет хорошо.

— Так вот, он сказал: мы никогда-никогда не расстанемся.

— Не расставайтесь никогда, Таня.

И Русов пошел дальше. Громыхнула дверь в коридоре, тяжкий гул двигателя донесся из машинного отделения, и, покрывая его, голос Володина послышался: «Да разве это покраска? Мы что, просто так ля-ля языком делали в рубке?! Где краска? Сейчас я сам все перекрашу». А в каюте мотористов опять резались в «козла», не везло «лысому», опять его загоняли под стол. Дверь одной из кают открылась, в коридор вышел Валентин Серегин, они пошли навстречу друг другу, остановились, и Русов протянул ему руку, Валька свою, постояли и разошлись каждый по своим делам.

А что Юрик? Русов направился к прачечной, постучался, и, выспросив, кто там, Роев открыл дверь, зашептал, настороженно оглядывая коридор:

— Значит, вы их забрали с острова? И женщина с ними, да?

— Такая милая девчушка, Юра. Худенькая, глазастая и чуть жива.

— Худенькая, глазастая! И чуть жива, — едко рассмеялся Юрик. — Ох, берегись, Русов! Да из-за нее весь танкер поднимется дыбом. Да вы тут все передушите друг друга из-за нее! — Русов пожал плечами: — И вот что еще, пока о н и здесь, меня на танкере нет, слышите?

— Хорошо-хорошо, — нетерпеливо ответил Русов. — Танюшка будет тебе приносить еду. Гуд бай, мой... «предупредитель».

Да, все хорошо, и они идут домой. Минуют две недели, и в туманной дали покажется зеленый зубчик леса, желтая ленточка пляжей, серые уступы девятиэтажек, шпили башен старинных соборов и краны новостроек родного города. Нинка, конечно же, как всегда, будет в новом платье, с новой прической, вся какая-то «новая» и немного чужая, какой она всегда бывает после очередного его плавания, и такая родная, близкая... А где же боцман? В каюте его не было, и Русов отправился в носовую часть танкера, там в полубаке у боцмана была маленькая кладовка, где стоял верстак, а на полках громоздились банки с краской и олифой.

Сидя в самодельном кресле, боцман прилаживал к пустому, отшлифованному до коричневой зеркальности кокосовому ореху фигурную ручку из красного дерева. Пахло в подсобке свежими стружками, и Русов с наслаждением вдохнул этот земной запах, погладил кота Тимоху, лежащего на верстаке, и тот замурлыкал, завел свою котовью, наверное, морскую песню.

— Погремуха для Танюшкиного ребенка, — сказал боцман и встряхнул орех, отозвавшийся глухим, мягким звуком. — Внутри галька. — Он пошарил в ящике и достал ожерелье из мелких, но очень красивых раковинок. — И вот, ракушков там тоже насбирал. Подарю, когда дитя родит.

— Дмитрич, прости меня за те крики, — сказал Русов, разглядывая ракушки. — Ведь мы не железные люди, срываемся.

— Да о чем ты, Коля. — Боцман потрепал кота по башке. — А за кота спасибо. Столько уже лет по морям-океанам вместе мотаемся. Старушка моя померла, дети разлетелись по всей стране, вот и держимся друг друга... со стервецом этаким.

— Какие красивые. — Русов все разглядывал ракушки. — Лишь у Танюшки, единственной в мире женщины, будет такое украшение: ожерелье из раковин острова Святого Павла.

— Почему единственной? — Боцман пошарил в ящике и достал еще одно ожерелье: — Я и для твоей, для Нинки, сделал. Держи.

— Старшему помощнику капитана Русову подняться в ходовую рубку! — раздалось из радиодинамика. — Русову — срочно к капитану.

— Ну вот, что-то опять произошло, — засмеялся Русов. — Думал, что все-все уже позади, но ведь это и есть жизнь, когда что-то все время происходит, когда все еще впереди, правда, Дмитрич?