Юрий Клименченко - Штурман дальнего плавания

Женя».

Я готов был петь от радости. Такие письма не пишут людям, к которым относятся безразлично. Женя думает обо мне, ждет. А с этим Валерием она правильно поступила. Подумаешь, какой жених нашелся!

Я вытащил бумагу и, несмотря на позднее время, начал писать Жене ответ. Я писал ей о том, как рад был ее письмам, об урагане, о голубых Гавайях и снова о том, как я скучаю по ней. Письмо вышло длинное и сбивчивое.

Засыпал я совершенно счастливым.

«Гдов» пришел во Владивосток сильно потрепанный океанским штормом. Здесь ему предстоял ремонт и подъем на док для осмотра подводной части. Рейс был закончен.

Мы прошли около двенадцати тысяч миль. Андрей Федорович остался доволен командой. Он говорил об этом на собрании, устроенном перед приходом в порт.

Капитан сказал: «Спасибо, товарищи. Вы вели себя мужественно в тяжелые минуты. Теперь надо отдать все силы на проведение скорейшего ремонта. Знаю, всем вам хочется домой, и мне тоже. Чем скорее закончим ремонт, тем скорее будем дома».

Отчасти мы были довольны стоянкой во Владивостоке. Все соскучились по родному берегу. Хотелось побывать в кино, погулять по улицам, где везде слышится русская речь, отдохнуть от качки и тропической экзотики.

Владивосток красивый город. Особенно, если смотреть на него из бухты Золотой Рог.

Улицы поднимаются ступенями и наступают на синие сопки. Много зелени. Внизу расположен порт. Причалы, краны, суда, пришедшие из разных стран. В бухте суетятся буксиры и катеры. И все это залило ярким, но пока еще холодным весенним солнцем.

После выгрузки «Гдов» перетянули в завод, и у нас началась береговая жизнь. Мы обивали ржавчину с корпуса и надстроек. От этой работы еще долго стоял шум в ушах. Целый день семь кирок усердно стучали по железу. Дело подвигалось быстро. Вечерами мы ходили в город. У многих очень быстро завелись знакомые.

Я же скучал и отклонял все предложения товарищей повеселиться. После получения последнего письма в Гонолулу все мои мысли были в Ленинграде, с Женей. Мне никого не хотелось видеть, кроме нее, и все девушки слились в безликую массу. Мне была нужна «Голубая звездочка» — так мысленно называл я Женю. Это сравнение мне очень нравилось.

Однажды, возвращаясь из кино, я решил зайти в Интернациональный клуб моряков. Там собирались моряки всех наций со стоящих в порту судов.

Клуб имел прекрасную библиотеку, комнаты отдыха, танцевальный зал и маленький уютный ресторанчик-столовую в первом этаже.

В клубе встречались друзья, пришедшие в порт на разных судах, из разных точек земного шара.

Предъявив свою мореходную книжку дежурному у входа, я поднялся по мраморной лестнице, устланной ковровой дорожкой, и заглянул в читальню.

Несколько иностранцев молча рассматривали журналы. Из зала доносилась приглушенная музыка. Я направился туда.

Первый, кто попался мне на глаза, был расфранченный Сахотин, танцевавший с хорошенькой накрашенной девушкой.

Он делал какие-то особые, виртуозные па, то медленно, с приседаниями водя партнершу, то вихрем носился по залу, тесня остальных танцующих.

Несколько моряков, по виду греков, стояли кучкой и с восхищением смотрели на Сахотина. Сам он наслаждался производимым впечатлением и гордо поглядывал по сторонам. Девушка танцевала хорошо, но лицо ее было безжизненным и напоминало лицо восковой куклы.

Я обрадовался этой встрече. Герман расскажет мне все новости о Ленинграде и мореходке. Когда танец прекратился, иностранцы захлопали. Сахотин самодовольно раскланялся и, держа под руку девушку, направился к выходу.

Я пошел ему навстречу.

— А, Микешин! Здорово. Какими судьбами? — удивленно приветствовал меня Сахотин. — Все тянешь лямку на своей «грязнухе»? Матрос?

— Матрос. Только не на «грязнухе», а на пароходе «Гдов». А ты где и какими судьбами? Капитаном, наверное? — съязвил я.

— Аллочка, познакомься! — не отвечая на мой вопрос, обратился Сахотин к своей даме. — Мой бывший соученик Игорь Микешин.

— Алла, — проговорила девушка и подала мне руку пирожком.

— Прости, Аллочка, мне нужно сказать Игорю два слова. Минутку.

Сахотин отвел меня в угол и зашептал в ухо:

— Я ей представился третьим помощником с «Каменец-Подольска». Я там практикантом. Смотри не проговорись. Мировая чудачка! Так смотри!

— Ладно, — засмеялся я, — ты все такой же очковтиратель!

— Ну, Гошка, брось. Встречу нашу надо отпраздновать. Пошли, — примирительно проговорил Сахотин и потащил нас вниз.

Мы уселись за столик в почти пустом ресторанчике. Обычно скуповатый, Сахотин, к моему удивлению, разошелся. Он заказал бутылку шампанского, фрукты и шоколад. Когда вино было разлито по бокалам, Герман торжественно произнес:

— Выпьем за красивую жизнь и любовь, Правда, Аллочка? Тебе здорово не повезло, Микешин. Впрочем, ты сам виноват. Можешь благодарить своего корешка Ромку Сергеева и иже с ним. Плохой он тебе друг оказался. Сам-то он хитрован. Плавает сейчас на Лондонской линии штурманским учеником. Он штурманским, а ты матросом. Ясно?

— Это уже не твое дело. Давно из Ленинграда? — хмуро спросил я, начиная ощущать к Сахотину неприязнь.

— Два месяца.

— Как там наши ребята?

— Никак. Плавают на разных судах практикантами. Только вот Сергеев…

— Дался тебе Сергеев! Молодец. Недаром он одним из первых учеников был. Не чета, брат, тебе… — но я тут же спохватился и добавил: — хотя ты и штурманом плаваешь.

— Можешь со своим Ромкой целоваться, если не понял еще, что он за тип, а я его презираю. Давай замнем.

— Чего замнем?

— Да этот разговор. У нас с тобой разные точки зрения. Был бы со мной, в мореходке бы остался, — хвастливо закончил Сахотин, поднимая бокал. — Ты прости, Аллочка, нас за эти скучные разговоры.

Девушка не произнесла ни слова. Она сидела с таким же застывшим выражением лица, какое у нее было во время танцев, и тупо рассматривала свои блестящие длинные ногти. Она действительно скучала.

А мне уже стало противно сидеть за столом и слушать хвастливую болтовню Сахотиыа. Но он продолжал разглагольствовать, подливая себе и Аллочке шампанского, принимал красивые позы, употреблял английские слова.

Моя рюмка стояла полная. Мне не хотелось пить ни за «красивую жизнь», ни за успехи Сахотина, а он и не настаивал.

— И долго ты будешь матросом? Я на твоем месте давно бы плюнул. Охота концы таскать да гальюны чистить!.. Тоже мне работа, — презрительно смотря на меня, говорил Сахотин.

Ух! Если бы не Аллочка и общественное место, я поговорил бы с ним не так.