Алистер Маклин - Полярная станция “Зебра”

В эту ночь каждому на «Дельфине», кроме больных да нас с Хансеном, ставших, хотя, как мы надеялись, и временно, калеками, довелось спуститься в механический отсек, чтобы сразиться с огненным демоном. Число пожарников в смене постепенно возросло с четырех до восьми, а время работы уменьшилось до трех-четырех минут, так что эффективность должна была бы увеличиться, но из-за мрака, ставшего поистине адским, из-за густеющего, мазутно-черного дыма, а главное, из-за тесноты и загроможденности отсека оборудованием дело шло до безумия медленно. А тут ещё и страшная слабость, которая одолевала всех нас: у молодых мужчин сил оставалось, как у малых детей, и они чуть не плакали, отчаянно, но без каких-либо видимых результатов вороша и отдирая дымящиеся куски теплоизоляции.

Я побывал в механическом отсеке только раз, в 5.30 утра, когда вытаскивал сломавшего ногу матроса, но знал, что никогда в жизни не забуду того, что там увидел: мрачные, призрачные фигуры в мрачном, призрачном, клубящемся мире, шатающиеся и спотыкающиеся, точно зомби в полузабытом ночном кошмаре, гнущиеся, оступающиеся и падающие на палубу, в какие-то провалы, заполненные сугробами пенящейся углекислоты и бесформенными дымящимися лохмотьями отодранной от корпуса турбины тепловой изоляции. Люди на пределе, люди в крайней стадии изнеможения. Одна вспышка пламени, одна вспышка такого древнейшего элемента, как Время, – и все блестящие технологические достижения двадцатого века сведены к нулю, и рамки выживания человека, так расширившиеся с появлением ядерного топлива, моментально сужены до предысторических масштабов. Каждый час ночи приближал человека к смерти, никто из экипажа «Дельфина» не сомневался сейчас в этом. Разве что доктор Джолли. Он на удивление быстро справился с последствиями своего неудачного похода в механический отсек и появился в центральном посту уже через несколько секунд после того, как я покончил со сломанной ногой Рингмана. Он тяжело воспринял известие о смерти Болтона, но ни словом, ни взглядом не дал понять нам со Свенсоном, что именно мы несем ответственность за гибель этого полярника. В благодарность за это Свенсон, по-моему, уже собирался покаяться, что не прислушался к предостережению доктора Джолли и заставил перенести на корабль человека, балансировавшего на грани жизни и смерти, но в этот момент из машинного отделения прибыл пожарник, доложивший, что ещё один из его смены поскользнулся и не то вывихнул, не то сломал ногу в щиколотке. Это был второй за сегодняшнюю ночь серьезный случай в механическом отсеке, если не считать ушибов, синяков и царапин. Джолли схватил один из лежащих под рукой дыхательных аппаратов и, прежде чем мы сумели его остановить, исчез за дверью.

Вскоре мы уже и счет потеряли его походам. Их было по меньшей мере пятнадцать, а скорее всего, много больше: к шести утра голова у меня совсем перестала варить. Недостатка в клиентах у него, разумеется, не было. И вот ведь какой парадокс – два диаметрально противоположных вида поражения наиболее часто встречались этой ночью: ожоги и обморожения. Ожоги от горящей обшивки, а потом, позднее, от паропроводов – и обморожения от углекислоты, попадавшей на лицо и руки. Джолли ни разу не отказался поспешить на помощь, даже после того как сам основательно треснулся головой о трубу или балку.

Время от времени он горько корил «старину-капитана» за то, что тот вытащил его из тишины и покоя станции «Зебра», бросал незамысловатые шуточки, надевал маску и отправлялся в новую вылазку. Дюжина самых пламенных речей в парламенте и конгрессе не сделала бы для укрепления англо-американской дружбы больше, чем сделал за одну эту ночь неутомимый доктор Джолли. Примерно в 6.45 утра в центральный пост заявился старшина торпедистов Паттерсон. Конечно же, он зашел через дверь, но оттуда, где между Свенсоном и Хансеном сидел на палубе я, разглядеть дверь было уже невозможно.

Паттерсон подполз к Свенсону на четвереньках, голова у него моталась из стороны в сторону, он то и дело заходился в кашле и дышал с частотой пятьдесят вдохов в минуту. На нем не было защитной маски, и он безостановочно дрожал всем телом.

– Надо что-то делать, капитан, хрипло проговорил он. Слова вылетали у него изо рта без всякого порядка, как при выдохе, так и при вдохе: когда дыхание затруднено, речь всегда запутывается. – Семь человек уже лежат между носовым торпедным отсеком и матросской столовой. Им очень худо, капитан.

– Спасибо, старшина, – Свенсон тоже был без маски и чувствовал себя не лучше Паттерсона, грудь его тяжело вздымалась, в горле хрипело, по серым щекам обильно стекали пот и слезы. – Как только сможем, обязательно что-нибудь сделаем.

– Надо добавить кислорода, – вмешался я. – Прикажите срочно добавить кислорода в атмосферу на корабле.

– Кислорода? Больше кислорода? – Свенсон покачал головой. – Давление и так слишком высокое.

– Давление их не убьет. – Я жестоко страдал от холода и режущей боли в груди и глазах, мой голос звучал так же странно, как и голоса моих собеседников. – Их убьет окись углерода. Она убивает их уже сейчас. Надо поддерживать соотношение кислорода и окиси углерода. Сейчас этой отравы слишком много. Она постепенно прикончит всех нас.

– Добавить кислорода, – приказал Свенсон. Даже это небольшое усилие далось ему нелегко. – Добавить кислорода…

Тут же были открыты клапаны, и кислород с шипением стал поступать в центральный пост и во все жилые отсеки. Давление резко подскочило, в ушах у меня щелкнуло – но больше ничего особенного я не ощутил. Дышать легче не стало, и это впечатление подтвердилось, когда через какое-то время снова приполз Паттерсон, выглядевший ещё слабее, чем в прошлый раз, и прохрипел, что уже дюжина матросов потеряла сознание.

Я отправился вместе с Паттерсоном, прихватив один из немногих ещё не израсходованных кислородных аппаратов, и дал всем находящимся в обмороке подышать пару минут, но все это помогало, как мертвому припарки: чистый кислород приводил их в чувство, но стоило снять маску, как они тут же снова впадали в беспамятство. Я вернулся в центральный пост, словно проведя несколько минут в мрачной темнице, битком набитой обессилевшими, теряющими сознание узниками. Я и сам уже с трудом держался на ногах. Интересно, мелькнуло у меня в голове, чувствуют ли и все остальные, как жаркий огонь из легких распространяется по всему телу, замечают ли они, как меняется цвет их лиц и рук, как проступают на коже пурпурные пятна, первые безошибочные признаки отравления окисью углерода. Я обратил внимание, что Джолли до сих пор не вернулся из машинного отделения, похоже, он изо всех сил старался помочь тем, кто, слабея и теряя способность к самоконтролю, мог причинить вред себе и своим товарищам.