Лев Толстой - Свет маяка

— Добре, — сверху, с баржи, сказал начальник дивизиона. Он видел все происшедшее, и Васька ему понравился, однако долго он о нем не думал. Начиналось другое дело, более существенное. — Ситников, иди к «Буденному». Примешь товарища коморси.

— Есть принять коморси! — прокричал высунувшийся из люка Ситников. Выскочил наверх, осмотрелся и позвал: — Салага!

Васька не мог разжать губ.

— Тебя зовут или не тебя? — удивился Ситников. — Пристопорь на гроте флаг коморси. Тот, что дал начальник. Понял?

— Есть! — с крайним напряжением выговорил Васька и пошел выполнять приказание. Очистил фалы, привязал к ним свернутый красной колбаской флаг и только тогда, отойдя к борту, начал отплевываться.

Истребитель, покачиваясь, дрожал. Тяжелая фигура Клокачева, стоявшего на корме баржи, медленно оседала в сумерки, в мелкую пыль затихавшего дождя.

— Стервец брюхатый, — пробормотал Васька в промежутке между двумя смертельно горькими плевками.

— Обалдел, сынок? — неожиданно спросил Ситников. Он не оборачиваясь видел все, что происходило на его истребителе, и не мог допустить беспорядков. — Будет. Все море заплюешь… На фалы флага коморси, слышь!

— Есть на фалах, — ответил Васька, снова становясь к мачте. Он уже знал: служба не допускала разговоров.

Ситников подходил мастерски — с крутого поворота. У самого «Буденного» дал задний ход и остановился как приклеенный. Вода вскипела мелкими пузырями и затихла. Наверху вахтенный побежал доложить. Потом на истребитель упал штормтрап, и по нему на палубу спустились двое: высокий, весь в черной коже, с резким лицом под командирской фуражкой, и низенький, в сером, ничем не замечательный.

— Отваливайте, — распорядился высокий.

— Отдать концы! — скомандовал Ситников и прозвенел телеграфом. Светло-серый с черными потеками борт «Буденного» сразу пошел назад. Провожавшая командующего группа комсостава взяла под козырек.

— Флаг? — тихо спросил высокий.

— Флаг! — полным голосом повторил Ситников, и Васька рванул фал. Красный сверток, взлетев, развернулся огромным полотнищем, перекрывшим чуть не половину мачты.

— Важно! — вслух подумал Совчук. — Что твоя демонстрация!

Флаг действительно был не по кораблю. Вытянувшись доской в боковом ветре, он горел нестерпимой краснотой и подавлял своими размерами. Весь «Буденный» скрылся за его бегущими складками.

Высокий вопросительно взглянул на Ситникова.

— Не было других, — ответил тот. — Не положено, значит, чтоб сам командующий на малых судах ходил.

Маленький и серый вдруг вырвал руки из карманов.

— Чепуха! — подскочил к Ваське. — Прекратить балаган! Убрать!

Васька, спокойно смерив его взглядом, покосился на высокого. Он судил по внешности — только высокий, по его мнению, мог быть коморси.

— Я сказал: убрать! — закипел настоящий коморси.

— А ты скажи своей бабушке, — резонно ответил Васька. Он вовсе не собирался подчиняться неизвестным личностям.

Командующий вплотную взглянул на Ваську синими свирепыми глазами и вдруг расхохотался.

Сразу же хлынул ливень. Он ударил по темному морю, и оно закипело белой пеной. Он наполнил воздух молочным светом и стеклянным блеском. Он свистел и хлестал, разрешая все недоразумения. Коморси и его высокий флаг-секретарь были смыты в кают-компанию, непомерный флаг смещен по приказу Ситникова, и Васька водворен в рубку с рулевым Скаржинским.

Ворота гавани промелькнули и расплылись. Впереди на фарватере темнели еле видимые истребители, сзади сверкала сплошная завеса, черное небо качалось над головой. Вода захлестывала глаза и тонкими струями сползала за шиворот. Было нехорошо.

Потом стало еще хуже. «Смелый» догнал своих товарищей, и весь дивизион остановился, ожидая выходившую на буксире сторожевиков баржу. Стоять без движения на медленной скользкой волне под чертовым ливнем было невыносимо. Кильватерная колонна развалилась, и истребители, покачиваясь, развернулись носами в разные стороны.

Ситников влез в рубку, достал табак и попробовал свернуть папиросу, но бумага разлезалась под его мокрыми пальцами. Чтобы не выругаться, он кашлянул и вытер руки с прилипшими крошками табаку о холодный дождевик. Втроем в рубке было очень тесно.

Впереди блеснула молния. Голубым огнем вспыхнули косые струи, дробным грохотом прокатился гром. Ситников, вздохнув, сказал:

— Здорово ты коморси облаял, — но Васька не ответил. Во рту его была горечь.

Снова вспыхнула синева. На этот раз прямо над головой. Гром рванул почти одновременно со вспышкой. Он ударил градом камней в железный лист и рассыпался в высоте.

— На «Смелом»! — донесся почти неузнаваемый голос начальника дивизиона.

— Есть на «Смелом»!

— Следовать навстречу барже. Почему, сволочь, не вышла? Привести!

— Есть привести!

Телеграф отзвенел, и «Смелый» начал разворачиваться.

— Буду указывать свое место фонарем, — уже издалека проговорил мегафон начальника дивизиона.

Фонарь, безусловно, был не лишним. Белая пена быстро темнела, и тяжелое небо, казалось, спускалось прямо на море. Сквозь короткие шквалы и дождь, рыская на попутной волне, «Смелый» шел к порту. Ситников вылез из рубки и наклонился вперед. Была сплошная, непроницаемая мгла. Изволь при такой видимости попасть в ворота.

И все-таки Ситников попал. По компасу, но больше по нюху и догадке, однако попал прямо. По обоим бортам одновременно вспенился прибой, и во вспышке молнии блеснули края мокрого волнореза.

— Лево руля! — скомандовал Ситников.

Малым ходом истребитель прошел к стенке, где стояла минная баржа. Стенка была пустой.

— Ушли! — с берега крикнул портовый сторож. — С полчаса как ушли!

Ситников, молча развернув истребитель, вышел обратно.

Вода кипела и кружилась. Со всех сторон наступала темнота. Как в таком море найти корабли без огней? Разве что прямо на них вылезти.

— Плохи делишки, — вздохнул Скаржинский.

— Разговоры! — осадил его Ситников.

Разговаривать теперь не приходилось. Нужно было действовать. Немедленно действовать. С каждой минутой темнело, с каждой минутой сторожевики и баржа уходили все дальше.

Справа по носу закачался огонь. Это был дивизион. Он ждал. Ситников протер глаза и стиснул кулаки. Так легче было думать.

Их могли снести под ветер. Значит — влево. Ясно — влево, потому что справа был дивизион, а на него они не вышли.

— Лево двадцать.

— Есть лево двадцать! — отозвался Скаржинский, перекладывая руль. Голос у него был новый, взволнованный и напряженный.