Алистер Маклин - Полярная станция “Зебра”

Болтон, вопреки предостережениям Джолли, довольно легко перенес доставку на борт. Впрочем, во многом этому способствовало умелое и заботливое участие самого Джолли. Сейчас Болтон пришел в сознание и жаловался на сильную боль в обожженной правой руке. Джолли снял повязку, и я увидел, что рука и в самом деле сильно изуродована, на ней не осталось ни клочка кожи, а кроваво-красная поверхность мышцы местами уже загноилась.

Разные врачи по-разному лечат ожоги. Джолли предпочитал накрывать всю пораженную поверхность алюминиевой фольгой с целебной мазью, легонько затем её прибинтовывая. Проделав эту процедуру с Болтоном, он сделал ему обезболивающий укол и дал несколько таблеток снотворного, после чего приказным тоном потребовал у дежурившего здесь матроса, чтобы тот безотлагательно докладывал ему о любом изменении, а тем более ухудшении состояния больного. Без проволочек осмотрев других пациентов и сменив где надо повязки, Джолли свою работу на сегодня закончил.

Закончил работу и я. За прошедшие две ночи я практически глаз не сомкнул: даже в те немногие часы, что удалось выкроить сегодня, мне не дала отдохнуть сильная боль в руке. Когда я вернулся в каюту, Хансен уже спал, а механика, как всегда, не было.

В эту ночь я обошелся без снотворного.

Я проснулся в два часа. В голове клубился туман, и чувствовал я себя так, будто проспал не больше пяти минут. Но проснулся я мгновенно и тут же полностью пришел в себя.

Впрочем, тут разве что мертвый не проснулся бы, такую бучу поднял аварийный сигнал над койкой Хансена. Этот высокий, пронзительный, быстро вибрирующий свист ножом вонзился в мои панически дрогнувшие барабанные перепонки. По сравнению с этим сигналом даже вопли вестника баньши, разгулявшегося в старинном шотландском замке, показались бы детской забавой.

Хансен уже вскочил и теперь стремительно одевался. Я даже не предполагал, что этот неторопливый, немногословный техасец умеет так быстро действовать.

– Что это за чертов свист? – набросился я на него. Чтобы Хансен меня расслышал, мне пришлось кричать.

– Пожар! – лицо у него было угрюмое и тревожное. – На корабле пожар. Да ещё подо льдом, чтоб его черти забрали!

Еще застегивая рубашку, он перепрыгнул через мою койку, с треском распахнул дверь и исчез.

Пронзительный свист прекратился так же внезапно, как и возник, наступившая тишина, точно бревно, обрушилась мне на голову. Чуть погодя я осознал, что это не простая тишина: исчезла вибрация, корпус подлодки замер.

Главные машины были остановлены. И тут я почувствовал ещё кое-что: у меня по спине туда-сюда прошлись ледяные пальцы. Чем вызвана такая резкая остановка ядерных двигателей и что с ними случилось после такой остановки?.. О Господи, подумал я. а вдруг пожар возник в реакторном отсеке?.. Я заглядывал в атомное сердце корабля через толстое свинцовое стекло контрольного люка и видел то неземное, непостижимое для ума излучение, то беспорядочное кружение синего, зеленого и лилового, которое можно было назвать новым «ужасным светом» человечества. Что случится, если этот ужасный свет, обезумев, вырвется на свободу? Этого я не знал, но не сомневался, что поперек пути ему лучше не становиться.

Медленно, не торопясь, я оделся. Поврежденная рука затрудняла мои действия, но время я тянул не потому. Пусть корабль охвачен огнем, пусть ядерный котел вышел из строя, но если превосходно обученный и руководимый знающим командиром экипаж не в состоянии справиться с одним из вполне вероятных чрезвычайных происшествий, то этому уж никак не поможет моя беготня с криком: «Что горит?..»

Через три минуты после ухода Хансена я тоже вышел из каюты и направился в центральный пост: уж если где и знали, как обстоят дела, то несомненно именно здесь. В лицо мне ударили густая волна едкого дыма и резкий голос, кажется, Свенсона:

– Заходите и закрывайте дверь.

Я притворил дверь и огляделся. Во всяком случае, попытался оглядеться.

Это было нелегко. И не только потому, что из глаз тут же покатились слезы, будто мне в лицо швырнули горсть молотого перца. Все помещение было заполнено густым зловонным дымом, куда более плотным и удушливым, чем самый сильный лондонский смог. Я едва различал предметы в радиусе нескольких футов, но, похоже, все члены экипажа находились на своих местах. Одни задыхались, другие давились от кашля, кто-то вполголоса костерил судьбу, и все обливались слезами, но ни паники, ни растерянности я не заметил.

– Вам бы лучше оставаться снаружи, – сухо заметил Свенсон. Извините, что рявкнул на вас, доктор, но мы стараемся ограничить распространение дыма насколько это возможно.

– Где пожар?

– В машинном отделении. – Свенсон вел себя так. словно беседовал о погоде на веранде собственного дома. – Где именно, мы пока не знаем. Это очень плохо. Во всяком случае, дыма много. Мы не знаем, силен ли огонь, потому что не можем его обнаружить. Механик докладывает, что у них там даже собственную ладонь разглядеть трудно.

– Машины, произнес я. – Они остановлены. Что-то не так? Свенсон протер глаза носовым платком, перекинулся парой слов с матросом в тяжелом прорезиненном костюме и с защитной маской в руке и снова повернулся ко мне.

– Опасность испариться нам пока что не грозит, если вы это имеете в виду. – Ей-богу, он даже улыбнулся. – Ядерный реактор оборудован специальной системой безопасности. Если что-то случается непредвиденное, урановые стержни мгновенно, буквально за тысячные доли секунды, опускаются вниз, и ядерная реакция тут же останавливается. Но в этом случае мы остановили её сами. Команда контрольного поста не различает даже шкалы приборов и не может следить за положением стержней. Так что выхода не было, пришлось реактор заглушить. Команде машинного отделения приказано покинуть свои посты и укрыться в кормовом отсеке.

Ну, что ж, хоть что-то да выяснилось. Нам не грозила опасность быть разорванными на части или испариться во славу ядерного прогресса, нам предстояло умереть старым добрым способом – попросту задохнуться.

– И что нам теперь делать? – спросил я.

– Самое лучшее – это немедленно всплыть на поверхность. Но, имея над головой лед толщиной в четырнадцать футов, это не так-то просто. Извините, я сейчас…

Он заговорил с теперь уже полностью одетым в маску и защитный костюм матросом, державшим в руке небольшой приборчик с окошечком и шкалой. Мы направились мимо штурманского столика и ледовой машины к тяжелой двери, открывающейся в коридор, который вел в машинное отделение. Отдраив дверь, они с силой её толкнули, матрос в защитной одежде нырнул в прихлынувшую волну плотного черного дыма, и дверь за ним затворилась.