Бьёрн Ларссон - Долговязый Джон Сильвер: Правдивая и захватывающая повесть о моём вольном житье-бытье как джентльмена удачи и врага человечества

Через несколько дней Джек и в самом деле начал скандалить со мной, потому что ему хотелось вдохнуть свежего воздуха. Он кричал на меня и даже прибегал к оплеухам, за что его совершенно нельзя упрекать. Наконец в моё полузатухшее сознание проникла боль. Сначала меня охватил страх умереть, хотя я ещё был жив, пусть даже в виде раба. Затем передо мной возник образ капитана Уилкинсона с «Леди Марии», который нанёс возвещавшему конец света Боулзу такой удар топором, что тот полетел за борт. Разве я не лучше Боулза? — спросил я себя. Разве у меня не больше совести, чем было у него?

— Твоя взяла, — сказал я наконец Джеку.

Джек положил руку мне на плечо, а я обнял его.

— Вот и хорошо, — сказал он. — Мой народ никогда не покоряться. Никаких белых флагов, как делать вы. Ты похож на нас.

— Откуда ты знаешь, какой я на самом деле? — возразил я.

— Но ты же лежишь здесь, с нами?

И вдруг мне пришло в голову, что мой чернокожий сосед попал не в бровь, а в глаз. Когда ещё белого человека заковывали в кандалы вместе с невольниками? Даже преступников, которых англичане ссылали в колонии, держали отдельно от рабов, если они оказывались на одном судне. Мысль об этом принесла облегчение моей душе и помогла обрести себя.

На следующий день ко мне вернулся дар речи и я заявил Скьюдамору, что не прочь выйти проветриться вместе с другими.

— Если это возможно, — сказал я со всем дружелюбием, на какое был способен.

— Смотрите, пожалуйста, — отозвался лекарь. — Труп решил восстать.

— Да это у моего товарища ноги совсем затекли, — объяснил я.

— Он твой товарищ? — переспросил Скьюдамор. — Значит, вот где ты теперь ищешь себе друзей?

— У меня нет выхода.

Сразу после обеда мы неуклюже сползли с нар. Я, разумеется, попытался рвануться вперёд, но тут же грохнулся об пол. Джек запрудил поток, упёршись в верхние нары.

— Ты и я братья, — сказал он. — Братья всё делают вместе.

— Ты прав, — согласился я. — Я забыл. Мы братья… пока ад да разлучит нас.

Джек был прав, но освоить премудрость совместных действий было нелегко. Малейшее движение — повернуться на другой бок, помочиться или выползти на палубу — должно было производиться с учётом твоего партнёра. Во всём, кроме дыхания и мыслей, ты вдруг стал зависим от соседа. Что ни одна пара туземцев не озверела и никто не избил своего товарища по кандалам, казалось мне чудом.

Чего стоило только влезание по трапу, ведь Баттеруорт приказал не распаривать узников даже для прогулки. С помощью бунта мы добились хотя бы одного: заставили капитана струхнуть. В общем, наверх мы с Джеком вскарабкались лишь с третьей попытки, и то нам подмогнул надсмотрщик — ударами плётки и пинками под зад. В результате, когда мы выбрались на палубу, то чуть не покатились со смеху.

— Ну и косолапый товарищ мне попался, — сказал я Джеку.

Только тут я заметил гробовое молчание вокруг. До моего слуха не долетало ни криков, ни воплей, ни брани, ни разговоров, лишь шум моря и поскрипыванье мачт и корпуса. И всё из-за того, что на палубе появился я, белый, в совершенно обнажённом виде! Полюбоваться на жалкое зрелище собралась вся команда. Куда бы я ни обратил взор, везде торчали из-за частокола головы. Даже невозмутимо стоявший на шканцах Баттеруорт не совладал со своим любопытством, и я прочёл на его лице удовлетворение. В мою честь у двух пушек была выставлена прислуга.

— Чего зенки вылупили? — заорал я. — Рабов, что ли, никогда не видали?

Я по очереди вперил взгляд в каждого из смотрящих, и многие отели глаза или отшатнулись. Я снова становился человеком.

Но, отвернувшись от команды, я обнаружил, что Джек смотрит совсем в другую сторону, прямо наверх. На грота-рее болтались тела трёх негров с отрезанными кистями рук и ступнями, с членами помидорного цвета, потому что их натирали солью, перцем и золой… в общем, с ними обошлись, как было положено.

— Ага, примолк, подлый раб! — донёсся до меня резкий, неприятный голос.

Это был Роджер Болл.

Вскоре ему уже вторили другие голоса, которые насмехались, глумились, бранили. Все как один называли меня Рабом, и с тех пор эта кличка закрепилась за мной, словно на борту у нас не было других невольников. Мне даже кажется, в этом рейсе с туземцами обращались лучше обычного (за исключением Джека), только бы я в полной мере получил то, что выпадает на долю настоящего раба.

Пока меня осыпали проклятиями, я рассматривал троих повешенных, хотя отнюдь не сразу узнал их: это были надсмотрщики. Вот уж поистине юмор висельников, подумал я и захохотал во всё горло. Отсмеявшись, я увидел, что от моего хохота брань прекратилась. Видимо, этот безумный смех напугал моих хулителей, потому что я уловил замешательство во взглядах, которые теперь никто не посмел отвести.

Но, когда мы с Джеком втиснулись на свою полку, меня одолели сомнения. Я вроде бы заткнул рты команде и капитану, лишил их спокойствия, внушил им неуверенность в себе, если не сказать страх. Однако больше я ничего не добился, да и следовало ли запугивать их? Едва ли, потому что такие люди легко утрачивают способность соображать и, чтобы угомонить свою сомнительную совесть, пускают в ход кулаки. Значит, надо помнить о грани, о черте, которую ни в коем случае нельзя переступать, если я хочу сохранить в целости свою драгоценную шкуру. Конечно, можно было бы притвориться безумцем, утратившим всякое соображение, — таких обычно оставляют в покое, потому что из них нельзя выколотить даже ругательств. Зато их нередко вздёргивают на рее, чтобы больше не возиться с ними. Значит, этим способом я тоже не добьюсь облегчения для себя.

Неудивительно, что настроение у меня было препоганое, и оно испортилось ещё больше на третий день, когда мы попали в непогоду. До Настоящего шторма дело не дошло, дул постоянный сильный ветер, от которого «Беззаботного» качало, как маятник, но ещё создалась толчея из-за волн противоположного направления, докатавшихся от какой-то другой, дальней, бури. Этого оказалось достаточно чтобы люки закрыли брезентом и внизу воцарился сущий ад, о котором меня и предупреждал Скьюдамор.

Будучи сухопутными крысами, африканцы подняли немыслимый стон и вой, поскольку им втемяшилось в голову, что они вот-вот пойдут ко дну. Кто б мне объяснил, что на них нашло? Ведь многие из этих туземцев предпочитали смерть жизни, а кое-кто даже отказывался есть, чтобы облегчить безносой её работу. Тогда почему те же самые люди, когда налетела непогода, завопили благим матом наряду с остальными? Разумеется, на них ещё напала морская болезнь, так что они блевали, а также отправляли нужду, где ни попадя. По-моему, только мы с Джеком пользовались бочкой, причём не потому, что Джек был изначально к этому настроен, а исключительно потому, что я пообещал, если он меня не послушается, обмазать ему морду собственным дерьмом. Впрочем, в конечном счёте наша опрятность перестала играть какую-либо роль, поскольку мы лежали впритирку к людям, которым было плевать, в чём они погрязли.