Клод Фаррер - СОЧИНЕНИЯ В ДВУХ ТОМАХ. ТОМ 2

Это был очень любопытный человек — большой, крепко сложенный, смелый, внимательный ко всем явлениям жизни. Он зачастую высказывал сожаление, что не сделался миссионером. Земля казалась ему слишком маленькой. Он с жадностью стремился познать ее всю — и притом не столько из-за бесчисленных красот, таящихся во всех частях света, сколько из-за разных людей, населяющих ее. Для аббата Мюра не было вопроса интереснее, чем проблема человеческих рас, рассеянных по поверхности земного шара, их религий, их морали, свойственных им добродетелей и пороков. Все это многообразие сотворено Единым Богом для вящей Его славы. Для честного, глубоко верующего священника, каким был новый викарий Сан-Никола ди Гардоннере, мелкие происшествия, именуемые в Париже «светскими», представляли гораздо меньше интереса, чем мировые процессы, постоянно занимавшие его воображение. В результате у аббата Мюра, хоть он и не был миссионером и никогда за пределы Европы не выезжал, имелось несколько весьма экзотических друзей, общество которых доставляло ему особенно большое удовольствие.

И вот в один из последних октябрьских вечеров, спустя две недели после того, как мадам Эннебон, ее дочь и зять в разных поездах, но в тот же день покинули Рим и вернулись в Париж, аббат Мюр, возвращаясь из церкви Св. Николая в час солнечного заката домой, столкнулся там на пороге своей квартиры с одним из этих экзотических друзей. Тот явился к нему немедленно с визитом, лишь только приехал в Париж издалека.

— Ах, месье! — сказал аббат Мюр, нечаянно задев своего посетителя плечом. — Очень прошу извинить меня! На этой ужасной лестнице так легко сломать себе шею!

Посетитель заметил, что аббат не узнает его.

— Господин аббат, — ответил он, с улыбкой приветствуя священника, — ради удовольствия видеть вас, я с удовольствием сломаю себе шею.

— Ба? — сказал аббат и отступил назад, чтобы получше разглядеть такого учтивого гостя.

Солнце еще не спустилось за горизонт и небо было синее. Хотя набережная де ла Турнель выходит на восток, на лестнице можно было еще довольно хорошо видеть.

— О, Боже! — воскликнул аббат Мюр, разводя руками. — Ведь это же мой дорогой друг доктор Шимадзу.

— Он самый! — подтвердил посетитель по-латыни.

Он снова поклонился аббату. Этот поклон, короткий, но низкий, сразу обнаружил в нем породистого японского аристократа. Впрочем, доктор Шимадзу, проживший в Европе больше двадцати лет — в Германии, Франции и Англии, — был азиатом только наполовину. В его скулах, веках, цвете лица не было ничего специфически восточного, но матовый блеск суровых черных глаз сразу выдавал потомка древних самураев, — потомка, от которого они вряд ли бы отреклись.

— Шимадзу, дорогой Шимадзу! — в восторге повторял аббат Мюр. — Я не верю ни своим глазам, ни ушам. Вы только что из Токио?

— Ну, да, конечно…

— Как я рад вас видеть здесь, в Париже. Но скажите, как токийский университет обходится пока без своего лучшего профессора психиатрии?

— Господин аббат, — заметил доктор Шимадзу, — на свете нет людей, без которых нельзя было бы обойтись. На моей далекой родине все убеждены в этой истине. Да и здесь, в Париже, ваш прежний приход обошелся без своего превосходного викария, не так ли? И вы можете себе представить, что если речь идет о таком глупце, как ваш покорный слуга, то…

При всем японском стиле этой фразы, она была произнесена на превосходном французском языке, почти без акцента и с большой элегантностью в выражении.

— Ну, ну, ладно! — сказал священник. — Вы же пришли ко мне, не правда ли? Значит, я вас не так скоро отпущу. Надолго ли останетесь в Париже?

— Не знаю наверное.

— У вас какое-нибудь особое поручение?

— Да, поручение.

Японец не любит излагать хотя бы вкратце те поручения, которые получает от своего правительства. Аббат Мюр знал это и потому не беспокоил друга дальнейшими расспросами.

Знакомство аббата Мюра с доктором Шимадзу продолжалось лет пятнадцать. В то время Шимадзу переселился из Берлина в Париж, причем ни один человек не знал, что он собирается делать в Париже и что раньше делал в Берлине. Его медицинская репутация уже вполне установилась. Но в Европе он не работал по своей специальности, хоть и посещал больницы и клиники. Его немецкие и французские коллеги относились к нему с большим уважением. Он был известен как автор весьма почтенных научных трудов. Внешне он жил без роскоши, но с большим комфортом. Аббату Мюру он был представлен одним из эльзасских епископов. Мюру очень понравился этот вежливый и скрытный человек, который своим проницательным умом, казалось, заранее угадывал все, что ему говорили и чего не говорили. Аббат Мюр не принадлежал к числу тех священников, у которых исполнение узкоцерковных обязанностей вытеснило земную любознательность. Его считали философом, и не без основания. Что же касается доктора Шимадзу, то и он был всесторонне образованным человеком: он столь же хорошо знал Конфуция, как и Бергсона. Подлинно японская обходительность и так делали его необыкновенно приятным собеседником в тех полусхоластических, полуметафизических диспутах, которыми так развлекался его друг аббат. В конце концов, между обоими людьми, родившимися так далеко друг от друга, и шедшими в жизни столь разными путями, укрепилась истинная и крепкая дружба, основанная на взаимной привязанности и взаимном уважении.

Они сели рядом на балконе, который был лучшим уголком в квартире аббата. Достаточно широкий, чтоб вместить несколько кресел или шезлонгов, он возвышался над набережной Сены, обрамленной тополями и чинарами. Вдали виднелась великолепная Нотр-Дам, красоту которой не умаляют следы дыма и дождей на многовековых ее стенах. С какой стороны ни смотреть на него — спереди или в профиль, или труакар, с востока, запада, юга или севера, собор Парижской Богоматери остается все тем же каменным сновидением, величественным сочетанием небесного и земного.

Солнце посылало с юго-запада свои последние красные стрелы на дома набережной, служившие экраном и бросавшие длинные тени с одного берега на другой. Зеркало Сены затемнилось, и зеленая окраска воды сменилась коричневой. Сумерки достигли уже верхушек деревьев. Но Собор, царивший над всей окрестностью, ярко горел в лучах заката. Мозаичные окна его искрились, отражая свет. И темная поверхность воды, задетая этим отражением, расцветилась гранатами и рубинами.

— Я так мало путешествовал, — сказал аббат Мюр после долгого молчания, — и не утверждаю, конечно, будто наша маленькая Франция — самая красивая страна на свете. Ей до этого, конечно, далеко. Но я склонен думать, что она — одна из самых трогательных и волнующих.