Фрэнк Йерби - Гибель «Русалки»

– Ты не должен… Вэс… не должен… не можешь… Он многие месяцы занимается стрельбой… Я видела, как он попадает в такие мишени, которых ты и разглядеть-то не сможешь…

– Папа, – сказал Гай, – могу я просить чести быть твоим секундантом?

– Гром и молния! – проревел Вэс. – Что, черт возьми, ты здесь делаешь?

– Мы проезжали мимо хижины с неграми утром, – сказал Гай. – Я увидел стекла в окнах и цветы, ну и пришлось придумать предлог свернуть на другую дорогу, чтоб Джерри их не видел. Но увидел один из негров. Я его отогнал от окна кнутом, папа. Наверно, я совершил ошибку. Не отстегай я его, он бы и не сказал ничего Джерри. После работы я вернулся сюда, влез внутрь и убрал все, что могло бы выдать тебя, если бы Джерри пришел завтра на рассвете, как я думал…

– Но Джерри опередил события, – сказал Вэс задумчиво. – Вломился храбрый, как собака, преследующая пуму. Господи, кто бы мог вообразить такое? Но почему ты сюда вернулся, мальчик?

– Мама сказала, что ты не приходил домой ужинать. И я решил, что лучше предупредить тебя. Я опоздал. Прости, папа…

– Гай! – прорыдала Речел. – Скажи ему, что он не должен драться на дуэли! Скажи ему, сынок, он тебя любит больше всего на свете, гораздо больше, чем меня, о Гай, ради Бога, скажи…

– Нет, – бесстрастно сказал Гай. – Он должен это сделать, мэм. И не надо так за него волноваться – папа сумеет за себя постоять. Кроме того, он вовсе не вашу честь будет защищать на дуэли…

– Гай! – предупреждающе воскликнул Вэс.

– …потому что, как мне кажется, вы не стоите того, чтобы мужчина рисковал ради вас жизнью, – продолжал Гай невозмутимо. – Да и, наверно, никакая женщина этого не стоит…

Большая рука Вэса, как молот, опустилась на плечо сына.

– Проклятие! – воскликнул он. – Тебе придется за это извиниться.

Гай покачал головой:

– Нет, папа. Зачем мне извиняться, когда я говорю сущую правду? Ты ведь не за ее честь будешь драться. Ты будешь защищать свою собственную священную честь мужчины. И не надо на меня кричать за то, что мне не по душе твоя любовница, из-за которой мы, считай, уже лишились лучшего дома, какой у нас когда-либо был или будет, денег, которые я мог бы заработать, а завтра можем и тебя потерять…

– Гай… – начал Вэс, но Речел успокаивающе тронула его за руку.

– Нет, Вэс, – сказала она. – Он прав. Я всего этого не стою, не стоила, да и не буду никогда стоить… А как все это случилось у нас, он все равно не поймет. Слишком молод и…

– Я достаточно взрослый, – сказал Гай спокойно. – Я не раз ночами просыпался, когда у меня все болело внутри, до того мне хотелось женщину. А когда нашел, ее у меня отняли. Но она была моей, и никто другой не имеет на нее прав. Я, наверно, больше мужчина, чем мой папа, потому что я никогда не унижусь душой и телом до того, чтобы спать с чужими женами и брать их взаймы. Не из страха, а потому что это грязь и мерзость, да к тому же я не привык таиться, красться и прятаться как ночной вор…

– Гай! – В голосе Вэса прозвучала смертная мука. – Боже милосердный, мальчик, я…

– Ты просто об этом не думал. Я вовсе не хочу тебя стыдить, папа. Ты – это ты, а я – это я. Мне, наверно, надо сперва узнать мир за пределами Фэроукса, а уж потом читать тебе нравоучения. Как я уже сказал, папа, я бы хотел быть твоим секундантом.

– Нет, – ответил Вэс мрачно. – Не надо этого, сынок. Иди домой. Я скоро приду.

– Гай, – прошептала Речел. – Гай, пожалуйста…

Но он повернулся четко, по-солдатски, и направился к ожидающей его лошади.

Утром он лежал в кустах у Ниггерхедской косы, в десяти ярдах от берега, глядя на песчаную отмель. Он знал, что задумал отец, потому что Вэс сказал ему:

– Собираюсь слегка подстрелить его, сынок. Думал пальнуть в воздух, но он слишком хороший стрелок, чтобы дать ему шанс. Я не могу его убить – просто не имею права. И нельзя дать убить себя и оставить твою маму одну с детьми. Я хорошо владею пистолетом, лучше, чем он, да и соображаю побыстрее. Поэтому ни о чем не беспокойся…

Но то, что он испытывал, было не просто беспокойство. Это было что-то неуловимое – какое-то смутное воспоминание и одновременно таящийся в глубинах сознания страх. Странное это чувство терзало его, требуя ясности, разгадки, однако он не мог вспомнить, откуда оно взялось. «Джерри слишком храбр? – спрашивал себя Гай. И сам же отвечал: – Не похоже на него. Он вовсе не храбрец по натуре, а отъявленный трус с бабьими повадками: для того, чтобы он бросил вызов папе, такому хладнокровному и мужественному, должна быть причина, которую я не могу найти, не могу вспомнить. Господи, владыка небесный, помоги мне вспомнить, пока еще не поздно…»

Но было уже поздно. Немного ниже косы показались лодки и направились к песчаной отмели. Он видел лицо отца: оно было холодным и спокойным, но, к его удивлению, таким же было и лицо Джеральда – это показалось ему какой-то ужасной, пугающей нелепостью – здесь что-то было не так. И это оправдывало его беспокойство: Джерри должен был бояться бросить вызов Вэсу, а он не боялся, Джерри должен был опасаться встречи с кузеном, но страха не было видно. Что-то нарушилось самым роковым образом, но что, что?

И вот они стоят на отмели лицом друг к другу. С ними доктор Вильсон и два секунданта. Он видел, как губы Джо Вильсона шевелятся, страстно призывая опомниться и остановить кровавое безрассудство, но он не мог слышать сказанного. Слова уносил ветер.

Он видел, как Джерри повернулся, чтобы сказать что-то Хэнку Тауэрсу, секунданту Вэса. Услышанное, похоже, не слишком понравилось Хэнку, потому что он, в свою очередь, что-то сказал Вэсу. Тот коротко кивнул.

«Нет, – заплакал Гай. – Нет, папа, – ты ни на что не должен соглашаться! Это обман, обман, говорю тебе, если б я только знал, что это, я бы…»

Но Хэнк вернулся и начал заряжать пистолеты. Он положил их на сгиб руки и предложил Джерри на выбор. Тот колебался, и тогда Хэнк кивнул на один из пистолетов. Джерри взял его. Вот в чем дело, вот где был обман! Но Хэнк заряжал пистолеты, заряжал у всех на виду, – а он был преданным отцу человеком, одним из его лучших друзей, – тогда в чем, в чем же обман?

Джеральд и Вэстли Фолкс теперь стояли спиной к спине, подняв вверх стволы пистолетов. Гай видел, как секунданты, двигаясь в противоположные стороны, отсчитывали шаги. Он заметил, сколько их было: двенадцать с половиной, двадцать пять ярдов. Господи Боже, да любой мало-мальски приличный стрелок на таком расстоянии никогда не промахнется! А Джеральд и отец были превосходными стрелками.

Он лежал и смотрел, вцепившись в кусты с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Секунданты тем временем считали: раз – о милосердный, всемогущий Боже, помоги ему, не дай ему промахнуться, заклинаю тебя, Господи!