Юрий Баранов - Позывные дальних глубин

Непрядов нутром чувствовал, как неприятно было начпо слышать в доказательство чего-либо часто повторяемую фамилию его заместителя. Можно было не сомневаться, что разъяснения по этому вопросу особой радости Гавриле Фомичу не доставят.

— Не понимаю вашего упрямства, — говорил Широбоков, продолжая будто асфальтовым катком наезжать на несговорчивого командира. — Вам предлагают вполне подготовленного, прекрасно зарекомендовавшего себя старпома. Вы же безо всяких оснований даёте отказ.

— Основания есть и весьма веские, — напомнил Егор. — Задание имею особой важности, выполнить его должен в обстановке строгой секретности. И мне совсем небезразлично, с кем идти в море. Обрезкова с курсантских лет знаю, верю ему как самому себе, а «кота в мешке», пускай даже с самыми лучшими рекомендациями, мне не надо. Я за него поручиться не могу.

— Вы что же, не доверяете командованию?! — грозно рыкнул начпо.

— Доверяю, — спокойно отвечал Егор. — В данном случае очень хотелось бы, чтобы и мне доверяли, моему опыту и моей интуиции. Только в этом случае моё присутствие на корабле можно считать оправданным.

— Да вы не кипятитесь, капитан второго ранга, — чуть смягчился начпо. — Вам вполне верят, а иначе вместо вас в море пошёл бы другой командир. Неужели это не понятно?

Уловив некоторую паузу, Непрядов попытался взять инициативу в разговоре на себя.

— Если уж на то пошло, то меня больше беспокоит не кандидатура старпома, а мой замполит.

— Вот те раз! — слегка опешил Широбоков. — Вы отдаете отчёт собственным словам? Да Собенин это же человек высокой партийной пробы, бесконечно преданный нашим идеалам.

— Не в том дело. Смею полагать, что партии и народу все мы преданы не меньше.

— Тогда в чём суть вашего недовольства? Извольте объяснить.

— Да что тут объяснять? — Егор криво ухмыльнулся. — Будто вы и сами не знаете, что это за моряк. Чуть в море качнёт, Льва Ипполитовича и домкратом с койки не поднять. Какая уж тут политработа с личным составом? Ему бы в каюте полежать, да в «кандейку» поблевать…

— Это уж слишком! — повысил голос начпо. — Человек недавно с гражданки призван, понемногу привыкает к нашей службе. Вам бы помочь ему, а не ёрничать.

— Помочь, говорите? А помощи-то как раз от него ждут: и по делу, и по душе… Задание имею слишком ответственное, чтобы позволить себе держать на лодке лишний балласт.

— Я запрещаю вам в таком тоне говорить о политработнике, — громоподобный голос Широбокова стал угрожающим. — Остаётся сожалеть, что вы недооцениваете его роль на корабле.

— Отнюдь, товарищ капитан первого ранга, — не сдавался Егор. — Именно эту роль я хотел бы видеть на своем корабле более полноценной. Вы мне назовите хоть один экипаж в бригаде, где бы замполит не сдал положенные зачёты и наравне с другими офицерами не стоял бы ходовую вахту. Вот на чём у каждого из них держится авторитет в экипаже. И это не помеха их прямой партийной работе, а скорее — наоборот.

На это Широбокову нечем было возразить. Непрядов явно намекал на последнюю директиву главкома в которой требовалось усилить ответственность за своевременную сдачу зачетов всеми офицерами плавсостава. И догадавшись, что упрямого командира голыми руками не возьмёшь, Гаврила Фомич на мгновенье умолк, укрощая свой гнев.

— Так что же вы предлагаете, командир?

— В этом случае вы должны предлагать…

— А у меня другого замполита нет для вас. Понимаете, нет!

— Я и не прошу другого: был бы, как говорится, человек хороший, а моряка мы и сами как-нибудь из него сделаем.

— Вот это уже другой разговор, — отступчиво буркнул начпо. — Будем считать, что вы мне просто в жилетку поплакались, а я успокоил вас.

— Не совсем так, товарищ капитан первого ранга. Рыдать и плакать не собираюсь, поскольку не имею такой привычки. Прошу лишь об одном: помогите укрепить экипаж по моему личному усмотрению. Собенин ли, Обрезков ли, или ещё кто другой — мне с этими людьми в море быть.

— Опя-ять вы за своё, — с досадой протянул Широбоков. — Дался он вам… Свет клином что ли сошелся на этом Обрезкове?

Непрядов ждал. Однако начпо не спешил с ответом. Он снова забарабанил пальцами по столу, глядя куда-то в окно, за которым тускло светило незаходящее вечернее солнце. Егор чувствовал себя неловко, поскольку Широбоков так и не предложил ему сесть. Заложив руки за спину, Непрядов покачивался на носках и делал вид, что интересуется книгами, корешки которых проглядывали через стекло огромного шкафа.

Наконец, Широбоков снова перевёл многопудье своего взгляда на топтавшегося перед ним командира и с растяжкой, нехотя произнес:

— Так и быть, пускай будет по-вашему. Я свои возражения снимаю. Хотя и не вижу в этом никакой целесообразности. Обрезков, так Обрезков.

Сердце Непрядова радостно ёкнуло, и пришлось приложить все силы, чтобы не выдать своей радости ни единым мускулом лица.

— Только имейте в виду, — предупредил начпо. — В случае чего, вы несёте за это личную ответственность. Я же остаюсь при своём мнении. Будем считать, в данный момент все мы обречены исходить из принципа вынужденной целесообразности. Не этому ли учит нас Ильич?..

Непрядов сделал выражение лица, означавшее «очень даже может быть…».

— Вот видите, — укоризненно произнес Гаврила Фомич, — какой я, в сущности, покладистый и мягкий человек, как легко меня уговорить. А вы все наверное думаете… — так и не договорив, Широбоков махнул рукой, позволяя командиру удалиться.

Пряча улыбку, Егор поспешил выйти из кабинета. Теперь уже можно было не сомневаться, что офицерская честь и репутация друга были спасены. Непрядову хотелось петь.

14

В море лодка выходила незаметно и буднично, как бы всего на пару деньков для отработки в полигоне очередной учебной задачи. Не было ни провожающих, ни оркестра. Последние указания от начальства Непрядов получил накануне, и теперь, кроме двух швартовых концов, ничего не связывало его лодку, да и весь экипаж, с берегом.

Стрелка часов показывала около трёх часов ночи. Ровно через пять минут, точно по расчётному времени, Непрядов должен был подать команду убрать сходню и отдать концы. Электромоторы чуть слышно работали на холостом ходу. Верхняя вахта в напряжённом ожидании застыла на своих местах.

Пожалуй, больше всего нетерпения выказывал Кузьма Обрезков, пребывавший на мостике в своей прежней старпомовской должности. Его шальные цыганские глаза так и сияли торжеством, смоляной черноты вихрастый чуб задиристо вился из-под пилотки. Конечно же, ему нестерпимо хотелось моря, ветра и той самой настоящей подводницкой работы, по которой он давно истосковался.