Фортуна Флетчера - Джон Дрейк

— А ну дай сюда, болван ты навозный! — сказал он. — Я за них отвечаю перед мистером Уильямсом. Замолчи, или я передам ему твое имя!

Старый моряк затоптался на месте, бормоча, что это нечестно и почему ему нельзя другой, а урок продолжался. Мистер Уилкинс поднял промасленный бумажный патрон размером с мизинец.

— Итак… как мы заряжаем патроном? — спросил он. Риторический вопрос, который ему не следовало задавать. Мы все видели, как это делают морпехи, и полдюжины голосов ответили разом.

— Молчать! — сказал он и выбрал Джонни Бэсфорда, который кричал громче всех. — Ты! Если ты такой умный, покажи нам, как это делается.

— Есть, сэр! — сказал Джонни. — Сначала откусываешь ему голову, а потом затравочку… — Он по всем правилам разорвал патрон зубами, оставив пулю во рту. — Бу-бу-бу, — пробормотал он, аккуратно насыпая порох на открытую полку замка. Он захлопнул ее, перевернул пистолет стволом вверх и высыпал остальной порох.

Восхищенная тишина опустилась на класс. Возможно, в нашем Джонни было нечто большее, чем мы думали.

Тут мы все пошатнулись, когда корабль накрыла необычно большая волна. Я налетел на Джонни, и он упал. Я помог ему подняться и ободряюще хлопнул по спине.

— Давай, Джонни! — сказал я.

— Так, — сказал мистер Уильямс, — продолжайте: пулю! Пулю! Выплевывайте ее в ствол!

Джонни стоял с луноподобным и несчастным лицом, не двигаясь.

— В чем дело? — спросил мичман.

— Прошу прощения, сэр, — сказал Джонни, — не могу… я ее, тварь, проглотил.

Последовавший за этим хохот привлек лейтенанта Уильямса, который пришел посмотреть, что происходит. На этом веселье закончилось, и больше учений с пистолетами под руководством мичмана Уилкинса не было.

Лейтенант Уильямс был первоклассным стрелком из своей пары дуэльных пистолетов с нарезными стволами, созданными для точной стрельбы. Он развлекал матросов, проделывая дыры в корабельных галетах, которые держали добровольцы, на расстоянии всей длины квартердека. Он никогда не промахивался, и у него никогда не было недостатка в нетерпеливых, ухмыляющихся добровольцах.

Но его настоящей любовью была сабля, и он всегда руководил учениями с абордажными саблями. На борту «Фиандры» это называлось «фехтованием на дубинках», поскольку мы тренировались с деревянными палками около трех футов длиной и полутора дюймов толщиной. У них были плетеные гарды для защиты руки, и они были схожи по размеру и весу с флотской абордажной саблей, с тем преимуществом, что, ударив противника, вы его не убивали.

Я никогда не любил фехтование на дубинках. Оно было совершенно противно моей натуре, и тот факт, что я оказался в нем хорош, не имеет ни малейшего значения.

Мистер Уильямс демонстрировал различные удары, а мы повторяли за ним, топая по палубе и рассекая пустой воздух. До этого момента все было хорошо. Я не возражал. Но затем он ставил нас в пары, чтобы мы сражались в квадрате, начерченном мелом на палубе. Бои были ожесточенными и заканчивались только падением дубинки, или вытеснением человека из квадрата, или разбитой головой — а это означало настоящую кровь на черепе. Предполагалось, что мы должны презирать простые синяки, да поможет нам Бог. Следовательно, только те, кто был хорош в фехтовании на дубинках, получали от этого удовольствие. Тем не менее, как и со всем остальным на корабле, нам приходилось вкладывать в это всю душу, нравится нам это или нет, поскольку лейтенант Уильямс считал фехтование на дубинках отличным способом пробудить в команде агрессивные инстинкты. И это, черт возьми, так и есть, ребята, для простой команды. Для них это как материнское молоко, но я позволю себе не согласиться, когда дело касается меня. Получать по башке дубовой палкой — не мое представление о веселье.

Сам Уильямс был блестящим фехтовальщиком: быстрым, ловким и умным и, без сомнения, лучшим на корабле. В фехтовании на дубинках он был в своей стихии: сбросив сюртук и засучив рукава, он был среди нас, хлопая матросов по плечу, смеясь и подбадривая нас и всегда хваля мужество проигравших, чтобы они не унывали. Он был прирожденным лидером, и люди готовы были выложиться на полную, просто чтобы доставить ему удовольствие. Это даже на меня немного действовало, пока он был рядом и подбадривал меня.

К несчастью, он сразу же меня приметил. Будучи таким крупным, неудивительно, что меня заметили, но он уделял мне особое внимание и даже развил во мне определенное мастерство в этом деле. Я был так силен, что любой мой удар обрушивался с огромной силой, и я довольно быстр для своего роста. Я не фехтовальщик и не претендую на это, но, полагаю, в своей тяжеловесной манере я представляю собой опасного противника.

Итак, вы спросите, если я был так хорош, то почему же я не любил фехтование на дубинках? Ответ был головорезом по имени Билли Мейсон. Он и его товарищи по кубрику были отборной коллекцией конокрадов и карманников, которые оказались на флоте лишь потому, что какой-то судья предложил им выбор: служба или виселица. На всех кораблях есть свои паршивые овцы, и все паршивые овцы «Фиандры» были собраны в кубрике Билли Мейсона.

И Билли был признанным «петухом корабля», то есть мы знали, что он может свалить любого из нас, кого выберет. Поэтому мы относились к нему с осторожным уважением. Кроме того, после лейтенанта Уильямса Мейсон был лучшим и в фехтовании на дубинках, и когда я подал надежды и начал разбивать головы, лейтенант настоял, чтобы меня ставили в пару в основном против Мейсона.

— К черте, Флетчер! — говорил он с сияющей улыбкой. — И наш чемпион…

Билли Мейсон был уродливым зверем с избитым лицом и короткими седыми волосами. С головы до пят он состоял из одних мышц и обладал абсолютной уверенностью профессионального бойца. Ему было около сорока, за плечами — целая жизнь побед, и он был из тех, кто без раздумий и жалости изобьет любого, кто встанет у него на пути, будь то старый или молодой, здоровый или калека. По словам Сэмми, он был инструктором в академии Мендосы в Лондоне, преподавал бокс и фехтование на дубинках, пока не покалечил слишком много клиентов. [6]

Но Уильямс ценил его на вес золота за его мастерство. Стиль Мейсона был очень похож на стиль лейтенанта: экономные движения и все зависело от гибкости кисти. Я понял, что он из себя представляет, как только меня поставили против него в первый раз.

—