Бьёрн Ларссон - Долговязый Джон Сильвер: Правдивая и захватывающая повесть о моём вольном житье-бытье как джентльмена удачи и врага человечества

— Он останется тут, — без колебаний заявила Элайза.

Я пристально посмотрел на неё.

— Чего вытаращился? — осведомилась она.

— Да что-то никак не раскушу тебя.

— И не надо, — отвечала Элайза. — А если б и раскусил, какой был бы прок?

9

Выслушав мой отчёт о пока что недолгой жизни, Данн отошёл к одному из многочисленных матросских сундучков, расставленных по всему дому и служивших, в зависимости от потребности, то столом, то стульями. Вернулся он с бутылкой коньяка.

— Прямиком из Франции, — пояснил он, ставя перед нами бутылку и три рюмки.

— Разве мы с ней не воюем? — удивился я.

— Кто это мы? — сказал Данн. — Я, во всяком случае, не объявлял ей войны. Мне хочется время от времени позволить себе бокал вина или рюмку коньяка. А таких, как я, и в Ирландии, и в Англии набирается довольно много.

— И за их счёт можно неплохо жить? — предположил я.

— Возможно. Англичане называют Кинсейл и Корк притонами контрабандистов, но они понятия не имеют, как с этим бороться. Я ни капельки не удивлюсь, Джон, если в один прекрасный день нам запретят рыбачить или вообще отнимут наши судёнышки. Ведь в глазах англичан Ирландия — такая же колония, как их владения в Африке и Индии. В тысяча шестьсот первом году мой дед участвовал в битве при Кинсейле. Шесть тысяч пятьсот ирландцев под предводительством О’Нейла и тысяча испанцев в самом Кинсейле противостояли четырём тысячам англичан, которые три месяца держали испанцев в осаде. В ночь под Рождество разразилась настоящая гроза, и мы за каких-нибудь три часа потеряли честь, веру в себя, древние традиции и обычаи. Если бы О’Нейл победил тогда Маунтджоя, всё могло сложиться иначе.

— У меня отец был ирландец, — сказал я.

— Знаю, — ответил Данн и улыбнулся моему озадаченному выражению лица. — Не подумай, что я пытался что-то разнюхать про тебя. Просто когда я услышал, как тебя зовут, да ещё про контрабандное наследство в поясе, меня осенило. Тут неподалёку, в Кове, жил один Сильвер, который ходил во Францию… рисковый парень, им многие восхищались. Они с отцом года два промышляли вместе, когда я ещё был маленький. Этого моя память не сохранила, зато я помню, что отец не раз говорил: лучше Сильвера не найти на всём белом свете.

Данн с Элайзой, похоже, радовались за меня: хорошо, дескать, если можно равняться на своего папашу. А я вместо того чтобы равняться, всегда смотрел на него свысока, как в прямом, так и в переносном смысле!

— Он умер, — только и сказал я. — Спился. Или вроде того.

— Жалко, — отозвалась Элайза.

Я промолчал.

— Но теперь нам пора решить судьбу Джона Сильвера, — произнёс Данн, очевидно, из сочувствия меняя тему. — Я бы советовал тебе затаиться, пока Уилкинсон не уберётся из Кинсейла.

Я взглянул на Элайзу. Данн, проследив за моим взглядом, покачал головой.

— Боюсь, опять выйдет по-элайзиному, — сказал он, — пусть даже это не самый разумный выход из положения. Ведь Уилкинсон наверняка разослал по округе людей искать твой труп… дабы быть уверенным, что никто не спасся. Потому что, ей-же-ей, не хотелось бы мне оказаться на месте Уилкинсона, если б хоть один человек из команды выжил.

Данн вдруг прикусил язык. Вероятно, он сообразил… мы все трое сообразили… что один человек точно выжил, и этим человеком был я, а у меня были все основания отомстить капитану — как перед Богом, так и перед прочими судьями на этом свете.

— Я его не трону, — успокоил я Данна с дочерью. — Когда-нибудь он узнает, что Джон Сильвер спасся, и это станет для него достаточным наказанием. После этого он будет дрожать, как бы не выяснилась правда.

На лицах обоих проступило облегчение.

— Ну и прекрасно, — сказал Данн. — С меня хватит того, что моей дочке приглянулся бунтовщик.

— Я могу уйти, — предложил я. — Джон Сильвер не привык быть балластом, так и запишите.

— Не городи чепухи, — сказала Элайза.

— Давайте-ка лучше о другом, — вмешался Данн. — У меня есть судно, которое помогает мне обделывать кое-какие делишки, не совсем законные. Это кинсейлский гукер под названием «Дейна», сорокафутовый, одномачтовый, остойчивый и быстроходный, хорошо приспособленный для прогулок через Ла-Манш — в Морле, Брест и Сен-Мало. Ты бы видел, как моя «Дейна» рассекает носом волны Атлантики, как она, приосев всем корпусом, набирает скорость. Кинсейлский гукер не чета голуэйскому, который только и умеет, что пробкой болтаться в неспокойных водах тамошнего залива. Нет, наш гукер предназначен для открытого моря, и чем больше его нагружаешь, тем лучше он идёт. Вести такое судно — истинное наслаждение. Что скажешь, Сильвер?

Я не понимал, куда он клонит. Никогда в жизни не слышал, чтобы кто-нибудь отзывался о судне с таким восторгом. На «Леди Марии» — по крайней мере, на её баке — упоминались в основном плавучие гробы, похоронные ладьи, кровопийцы, дрова, летучие кошмары, дырявые корыта, скотобойни, несговорчивые шлюхи, кривые оглобли, черепахи, а то и что-нибудь похлеще.

— Предлагаю тебе место на моём судне, — уже нетерпеливо произнёс Данн и добавил: — Не подумай, я тебя не принуждаю. Хочешь — нанимайся за жалованье, хочешь — входи в долю.

— Плавать за долю? — спросил я. — Как пираты?

— Может, и как пираты. А может, просто как в былые времена. Раньше ведь жалованья никто не получал. У каждого, от юнги до капитана, была его доля, у кого-то больше, у кого-то меньше. Иногда прибыль и убытки делились между всеми поровну, но чаще — по долям. Тогда ещё не было вербовщиков. Никого не залучали обманом и не заставляли силой. Мир идёт вперёд, Сильвер. Но, если ты вложишь в «Дейну» сорок фунтов, твоя доля будет составлять десять процентов… Плюс, — добавил он, помолчав, — пять процентов надбавки за, Элайзу.

Я снова раскрыл рот от изумления. Передо мной сидел отец, который фактически предлагал мне плату за то, чтобы я пользовался его гостеприимством и его дочерью, если, конечно, не считать наоборот, что мне приплачивали за разрешение использовать меня ею.

— Что ты молчишь, как пень?! — возмутилась Элайза.

— Даю сорок фунтов, — ответил я. — Если у меня наберётся такая сумма.

Элайза расплылась в улыбке.

— Почему ты покраснел? — спросила она.

— Я не покраснел.

— А теперь давайте выпьем за наше партнёрство, — сказал Данн. — И не жалей о нём.

Чего мне, собственно, о нём жалеть? Сделанного не воротишь, потому будь что будет — вот мой девиз.

— Нам остаётся одно, — заметил Данн. — Похоронить Джона Сильвера.

— Может, ограничимся распятием? — возразил я. — Чтоб я уж точно восстал из мёртвых…