Юрий Клименченко - Штурман дальнего плавания

— Ничего, ребята, не дрейфь! Сейчас будем сниматься!

Он стоял и с тревогой прислушивался к усиливающимся ударам. Но лицо его оставалось спокойным. Он был командиром, и от него сейчас зависела судьба судна и людей. Надо быстро принимать решение. Обстановка была опасной. Если обломится тяжелый свинцовый киль, тогда…

Наконец парус убрали. Крен уменьшился.

— Тузик на воду! — громко скомандовал Бакурин.

— Есть тузик на воду, — ответил боцман таким обычным голосом, как будто и не было вокруг ни обрушивающейся на палубу воды, ни свистящего ветра, ни страшных ударов, сотрясающих все судно.

Бакурин обвел всех нас ясным, твердым взглядом, как бы выбирая людей, и резко приказал:

— Зуев, Пантелейчик, Седов — в шлюпку!

Мы бросились на корму к закрепленной там шлюпке. Через несколько минут тузик уже качался на волнах. Седов, Зуев и Пантелейчик прыгнули в него. Им подали якорь с прикрепленным к нему стальным тросом, и они погребли в море. Я уже давно забыл про свой страх, но сейчас он охватил меня снова, — уже не за себя, а за товарищей, сидевших в шлюпке. Ветер дул с берега, и потому тузик легко шел в нужном направлении, ныряя на волнах.

— Обратно тяжело им будет выгребать. Ну да ничего, выгребут, ребята сильные, — озабоченно проговорил Лев Васильевич, смотря на удалявшуюся шлюпку.

Якорь завели далеко. На всю длину троса. Тузик возвращался. С замиранием сердца мы следили за ним. Он то взлетал на гребень волны, то проваливался куда-то и скрывался из глаз. Мы начали шпилем выбирать трос от заведенного якоря. Но сил не хватало. Наконец шлюпка подошла к борту. Ребята поднялись на палубу. Они были мокрые с ног до головы.

— Молодцы! — облегченно сказал Бакурин. — Сейчас снимемся. Давайте на шпиль!

Все навалились на шпиль, трос натянулся, и мы услышали радостный голос Зуева:

— Пошел!..

«Орион» сошел с мели. Очевидно, он сидел не очень плотно. Мы начали ставить паруса. Бакурин посмотрел на небо. Впереди на горизонте оно совсем почернело. Ветер крепчал.

— Вот что, товарищи, придется поворачивать обратно. На якоре здесь стоять нельзя. Заходить в губу опасно. Все вешки посрывало штормом. Ветер переходит на вест и свежеет. Нам это не годится. К повороту приготовиться!

«Орион» развернулся на обратный курс. Теперь он не шел, а летел. Сильный попутный ветер гнал его вперед со скоростью не менее десяти миль в час.

Все собрались вокруг Льва Васильевича.

— Как ты себя чувствуешь, Игорь? — спросил Бакурин, внимательно посмотрев мне в лицо.

— Ничего.

— Значит, хорошо, что я приказал вытащить тебя из кубрика? А теперь выпей кофе и съешь бутерброд.

— Не могу, Лев Васильевич, меня тошнит.

— Ешь, лучше будет.

Бакурин налил мне из термоса кофе и сунул в руку бутерброд с колбасой. При взгляде на еду я снова почувствовал тошноту, но, пересилив себя, принялся есть. И странно: после выпитого кофе и съеденного бутерброда тошнота прошла и захотелось есть. Я попросил дать мне еще бутерброд.

— Вот видишь, в качку надо обязательно есть, тогда будешь меньше укачиваться. Слушай старших. Я все это на себе испытал, — улыбнулся Бакурин.

— Помните, что со мной в первый раз было? Еще хуже, чем с Гошкой. Вот мучился, а теперь хоть бы что! — заявил Сережка.

— Первое дело в качку — работать. Отвлечь свои мысли. Ни в коем случае не лежать, особенно в кубрике. Там больше всего мотает, — заметил Зуев.

Зыбь становилась крупнее.

Вторая вахта спустилась вниз. На палубе остались Альберт Пантелейчик и я.

У меня было чувство удовлетворения от выполненного долга, но где-то в глубине сознания вертелось: «Что-то сделано не так, как нужно».

Штормовая погода преследовала нас до самого клуба, и мы были рады, когда вошли в сравнительно спокойные воды Невки и отдали якорь напротив Стрелки. Все сильно устали и перемерзли.

— Игорь, давай-ка организуй чай, — попросил Бакурин, спускаясь в свою каюту. — Горяченького хочется.

Через полчаса экипаж собрался в кают-компании. Все с наслаждением пили горячий крепкий чай. Когда я принес Бакурину второй стакан, он сказал:

— Хорошо! Совсем отогрелся. Теперь мне хочется подвести итоги рейсу. Все работали отлично. Особенно отличились завозившие якорь. Испытание было серьезным, и команда «Ориона» с ним справилась. Только один член экипажа, — он посмотрел на меня, — сплоховал. Игорь не вышел на аврал. Пришлось посылать за ним боцмана.

У меня лицо залилось краской.

— Да ведь он первый раз в таком переплете, Лев Васильевич. Укачало, — заступился за меня Пантелейчик.

— Знаю. Но укачало — это еще не значит, что можно не работать. Это — ослабление воли. От качки не умирают. Первое, о чем он должен был подумать, это о том, что подана команда «все наверх», что людей у нас мало и, может быть, от его присутствия на палубе зависит успех дела. Напрячь свою волю, забыть о тошноте, о страхе, помнить о том, что на палубе работают товарищи, которым нужна его помощь. А если бы у нас еще два человека не вышли на аврал? Что тогда было бы?

Все молчали.

Бакурин отпил из стакана и продолжал:

— Сейчас у Игоря только начало морской жизни, и если он захочет ее продолжать, то должен помнить о том, что морская дружба, помощь товарищу в тяжелую минуту и чувство долга — основа его будущей работы на море. Вот так-то, Игорь.

— Лев Васильевич! Но ведь я же не нарочно. Я себя очень плохо чувствовал, не мог встать. Потом пошел…

— Может быть, но когда ты вышел на палубу, то прекрасно работал. Значит, дело не в этом. Ты просто распустил себя.

— Этого больше не будет, Лев Васильевич, — сказал я, смотря в светлые глаза Бакурина.

— Я уверен в этом. Мне хотелось только обратить твое внимание, да и всех остальных, на этот, как, может быть, покажется, незначительный эпизод. На самом же деле это очень важный вопрос. Ну, а теперь — спать.

Все разошлись по каютам.

Когда мы с Сережкой укладывались в кубрике, он шепотом сказал:

— Видал, Лев Васильевич какой? Правильно он тебя.

— Правильно, Серега, — ответил я и повернулся к стенке.

«Орион» тихо покачивался. По мачте надоедливо стучала какая-то незакрепленная снасть.

Слова Льва Васильевича я запомнил на всю жизнь и когда потом ошибался, то всегда видел перед собой укоризненные глаза Бакурина, как будто бы говорящие: «Ведь ты же обещал!»

Ромку на «Орион» приняли. Он был очень доволен и тоже переехал жить на яхту. «Волну» мы продали Леньке. Теперь почти вся команда жила на «Орионе». В море выходили часто, а к субботе обязательно возвращались в клуб. Готовили судно к приему пассажиров. Николай Юльевич тоже изредка приезжал на яхту и с удовлетворением наблюдал за нашими успехами. Дни бежали быстро, всегда новые и интересные.