Николай Панов - Морские повести

— Старшина сказал: «Пойдем, как начнет рассветать». В темноте не хочет рисковать. Вчера немцы опять залив минами забросали.

— А как же катер с разведчиками капитана Людова? — спросил я.

— Катер ушел еще в сумерках, — неторопливо, но очень предупредительно ответил офицер в очках. — Там, где бот идет восемь часов, он проскочит за полтора. У него и маневр другой и наблюдение…

Говорящий сидел вполоборота, но мне казалось, что он смотрит на меня в упор.

— Мы его специальными пассажирами укомплектовали, — сказал румяный моряк с квадратными усиками, подравнивая на столе костяшки. — Детишкам на ботишке итти нехорошо. Еще укачает…

— А немецким профессорам тем более, — подхватил маленький боец, сидевший рядом. — Поскольку лаборатория в сопках приказала долго жить…

— Матросы! — предостерегающе произнес человек в очках. В его негромком голосе прозвучали нотки, сразу заставившие замолчать маленького бойца.

Смутившись, он так ударил по столу пятерней, что остальные костяшки подпрыгнули, одна свалилась на палубу.

Я видел, что сильнейшее возбуждение владело сидящими в кубрике. Такое возбуждение замечал я у летчиков, вернувшихся из полета, у моряков после трудного боевого похода… Вслед за окликом офицера в очках наступило напряженное молчание.

— Говорят, старший лейтенант Медведев снова командует катером? — попытался я вновь завязать разговор.

Все молчали.

— Кстати, разрешите познакомиться! — Офицер в очках повернулся и в упор взглянул на меня темными, обведенными синевой глазами. Просьба познакомиться очень напоминала вежливый приказ предъявить документы.

Я не обиделся. На фронте случайные спутники должны быть уверены друг в друге. Я вынул редакционное удостоверение.

Настороженность исчезла с лица офицера. С нежданной силой он сжал мою ладонь длинными, тонкими пальцами.

— Капитан Людов, — сказал он. — А вот мои разведчики — орлы, альбатросы полярных морей. Возвращаемся с операции.

— Вы капитан Людов? — воскликнул я.

Его впалые морщинистые щеки слегка порозовели. Застенчивым движением он поправил очки.

Тот человек, с которым я неоднократно пытался встретиться в базе, оказывался моим соседом и спутником на много часов пути.

— …Значит, вы помните старшего лейтенанта Медведева? — спросил задумчиво Людов, когда несколько времени спустя мы вышли из кубрика и присели на палубе, укрывшись от острого ветра на корме, позади рулевой рубки.

Наступал тусклый, зеленовато-серый полярный рассвет. Бот уже отвалил от пирса и, мерно раскачиваясь, стуча изношенным мотором, шел по спокойному Мотовскому заливу.

Он шел вдоль нашего берега, сливаясь камуфлированными черно-белыми бортами с его однообразным бурым гранитом. Сизая линия занятых немцами сопок, еще подернутых туманом, проплывала далеко от нас. Много времени предстояло итти от полуострова Среднего до главной базы Северного флота…

Помнил ли я старшего лейтенанта Медведева?

Конечно, все на флоте знали историю его героического катера. Знали об отчаянной храбрости старшего лейтенанта, о его любви к морю, о странном стремлении в сопки — на сухопутный фронт.

Однажды я видел Медведева в офицерском клубе, совсем вблизи. Он сидел за соседним столиком в ресторане. В танцовальном зале играл оркестр, весело переговаривались моряки, вернувшиеся с боевых заданий. А он сидел неподвижно, прямой и высокий, опустив на широкую ладонь скуластое лицо с тяжелым лбом, нависшим над глубоко сидящими глазами.

Казалось, он даже не сознает, где находится в эту минуту. Он задумался горько и глубоко. Лишь когда его окликнули с соседнего столика, он отвел руку от лица. Тускло блеснули две потертые золотые нашивки на рукаве кителя.

Тогда он еще плавал на катере, но уже получил известие о жене… Отвечая на оклик, он улыбнулся широкой, доброй, какой-то детской улыбкой…

И вот передо мной лежит фантастическая история старшего лейтенанта и его маленького отряда, записанная мною на борту мотобота со слов капитана Людова и Сергея Агеева — знаменитого северного следопыта.

Много позже я познакомился с документами, захваченными в немецкой разведке, беседовал с самим Медведевым — к тому времени он стал уже капитаном второго ранга. Но сейчас для читателя особый интерес имеет даже не история Медведева, а самый подвиг горстки самоотверженных моряков, который был словно увенчан удивительной вспышкой в сопках.

К моему счастью, на всем протяжении пути капитан Людов был в том странном, совсем не свойственном ему возбуждении, о котором я упомянул раньше. Капитан не спал третью ночь. Командир мотобота предоставил ему свою койку, но Людов предпочел сидеть на верхней палубе, зябко кутаясь в шинель. Сперва он рассказывал сам, а потом наблюдал, как я записываю рассказ Агеева.

Иногда плотный, неторопливый Агеев останавливался и задумчиво притрагивался к марлевой повязке на курчавой голове. Я понимал: он дошел до момента, казавшегося ему секретным… Он вскидывал на Людова свои живые глаза, и тот или чуть заметно кивал или еще незаметней поводил очками. В последнем случае Агеев довольно безболезненно опускал запрещенную часть рассказа. Но капитан чаще кивал, чем делал отрицательный жест.

— Записывайте подробней, потом не пожалеете, — сказал он, увидев, что я перестал писать и стал разминать натруженные пальцы. — Вы помните, — Стендаль, говоря о «Красном и Черном», писал: «Читателя удивит одно обстоятельство — роман этот совсем не роман». То же самое могу сказать и я. Если вы опубликуете свои записи, никто не поверит, что все написанное взято прямо из жизни…

— Да, вы правы! — сказал я, укладывая в полевую сумку последний заполненный блокнот. — Действительно, это готовый роман приключений. В сущности, вы могли бы опубликовать эту вещь сами.

Капитан Людов задумчиво достал из кармана прозрачный портсигар — из тех, на производство которых наши моряки пускали обломки сбитых вражеских самолетов. В портсигаре были не папиросы, а аккуратно уложенные кусочки пиленого сахара. Он предложил кусок мне, другой небрежно отправил в рот. Сахар захрустел на его крепких зубах.

— Дорогой товарищ, я пережил десяток таких романов. Но, знаете ли, кто-то из писателей сказал: «Пережить роман — это еще не значит уметь его написать».

Уже тогда я стал замечать пристрастие Людова к литературным цитатам. И он очень обижался, когда собеседник возражал, что у названного автора нет цитируемой фразы. Во всяком случае, отмечу одно: капитан был начитан глубоко и всесторонне — и не только в области художественной литературы.