Клод Фаррер - СОЧИНЕНИЯ В ДВУХ ТОМАХ. ТОМ 2

Наступило внезапное молчание. Жан-Франсуа Фельз взглянул в сторону софы. Маркиза Иорисака, должно быть в трепете, освободила свои руки из рук мистрисы Хоклей.

Первым заговорил Герберт Ферган:

— Не говорил ли я вам только что по поводу Фукидида, господин Фельз!.. Чтобы ни случилось со мной в этом предприятии, я буду счастлив разделить на «Никко» участь этого превосходного произведения…

Он указал на портрет, на присутствие которого мистрис Хоклей до сих пор не обратила никакого внимания. Возвращенная таким образом к действительному предлогу визита, американка поднялась и подошла к изображению своей японской подруги.

Стоявший в нескольких шагах виконт Хирата заметил картину. Его глаза быстро сравнили азиатское лицо, написанное на холсте, с западным лицом мистрис Хоклей, приблизившейся, чтобы лучше видеть. И вполголоса он произнес несколько японских слов, которые понял только капитан Ферган…

— Это художественное суждение? — полюбопытствовал у него Фельз.

— Нет, дорогой друг! Настоящий Сацума редко произносит художественные суждения… Виконт Хирата высказал только этнологическую мысль, впрочем, очень занятную. Вот перевод его слов: «Наша кожа желтая, у них — белая; золото драгоценнее серебра!»23

XIV

Каюта мистрис Хоклей на «Изольде» была скопирована с каюты на яхте высокой русской особы. Мебель была английская, светлого дерева, местами крытая зеленым лаком и украшениями «маркетри». Медная кровать, вместо полога, была завешена муслином, вышитым большими ирисами. Ковер заменен был гладким войлоком. И фотографии были развешены вместо произведений искусства. В этом точном подражании скромным вкусам великокняжеской особы мистрис Хоклей находила удовлетворение своему демократическому тщеславию и своей привычке к комфорту. Настоящая роскошь, золото, мрамор, картины знаменитых мастеров, античные статуи наполняли в изобилии гостиные и приемные яхты. Но для внутренних покоев более подходила уютная простота английской обстановки.

Часы только что пробили полночь…

Лежа в постели, уперевшись локтем в подушку и щекой в руку, мистрис Хоклей, одетая только в перстни да в рубашку черного шелка, более прозрачного, чем кружево, слушала мисс Вэйн, громким голосом свершавшую обычное вечернее чтение.

Мисс Эльза Вэйн, корректная чтица, сидела на стуле с прямой спинкой, в обычном платье.

Таков был ежевечерний церемониал. Мистрис Хоклей не меняла его, ненавидя всякое нарушение установленного порядка жизни.

И мисс Вэйн читала в этот вечер одиннадцатую главу той книги, десятую главу которой она читала накануне.

Голосом, слегка гнусавым, как все американские голоса, но приятного тембра, девушка заканчивала, отчеканивая слова:

— «А между тем странное противоречие для тех, кто верит в время — геология показывает нам, что жизнь есть короткий эпизод между двумя вечностями смерти, и что даже в этом эпизоде сознательная жизнь длилась и будет длиться только одно мгновение. Мысль есть только молния в долгой ночи».

— Но в этой молнии заключено все, — произнесла, тоже громко и тоже значительно, мистрис Хоклей. — Да, господин Пуанкаре действительно оригинальный писатель.

Мисс Вэйн, усталая, пила традиционный лимонад «limon-squash», приготовленный заранее.

— Оригинальный… — повторила мистрис Хоклей. — Безусловный философ, но несколько поверхностный, не находите ли вы? Слишком француз, лишенный немецкой глубины…

— Да, — сказала мисс Вэйн. — У немцев для каждого предмета есть специальный язык, который приятно знать и понимать, так как он фиксирует наш разум. Пуанкаре же говорит на общедоступном языке… В этом чувствуется легкомысленная тенденция.

Мистрис Хоклей небрежно перевернулась на спину и обхватила руками колено:

— Легкомысленный, действительно. Вы правы, Эльза. К тому же этот общедоступный язык создает опасность атеизма. Не годится, чтобы люди необразованные читали такие книги, которые могут им показаться противными религии.

— А вы думаете, что на самом деле эти книги не противны религии?

— Конечно. Я так думаю. Они слишком явно парадоксальны. Они не могут поколебать никакой веры.

Руки, соединенные на колене, скользнули вниз по ноге и ухватились за нагую щиколотку. В этом положении мистрис Хоклей стала дополнять свою мысль:

— Священное Писание…

Но два удара, раздавшиеся в дверь, прервали такое начало ее монолога.

— Это Франсуа?

— Это я, Жан-Франсуа…

Фельз вошел и окинул взглядом обеих женщин: мисс Вэйн, все еще сидящую с книгой, мистрис Хоклей, лежащую на спине, схватив руками обнаженную ногу.

— Вы разговаривали на богословские темы, как я слышал?

Он произнес слово «богословские» со всем, подобающим этому слову, почетом.

— Не на богословские, а на философские… По поводу вот этой книги…

Чтобы указать пальцем на книгу, о которой шла речь, мистрис Хоклей выпустила свою ногу, и та вытянулась на кровати, очень белая, выступившая из-под черной рубашки. Фельз одно мгновение глядел на эту ногу, потом перевел глаза на еще открытую книгу.

— Черт дери! — воскликнул он. — У вас серьезное чтение!

Он наклонился и прочел вполголоса:

— «Мысль есть только молния в долгой ночи. Но в этой молнии заключено все»… Э! Да я повторю это утверждение одному знакомому китайцу, и он его одобрит… Но что же?.. Против этого ужасного Пуанкаре вы призывали на помощь Священное Писание?

Мистрис Хоклей, презрительная, провела справа налево рукой, сверкающей бриллиантами:

— Это было бы излишним. К тому же этот Пуанкаре не ужасен. Мисс Вэйн только что справедливо назвала его легкомысленным.

Фельз широко раскрыл глаза, но вовремя вспомнил сентенцию, недавно услышанную им при свете девяти фиолетовых фонарей: «Подобает выслушать женщину, но не возражать ей». И Фельз не возразил.

Мистрис Хоклей уже спрашивала его.

— Были ли вы на вокзале?

— Да. И передал ваше прощальное приветствие маркизу Иорисака.

— Итак, он уехал. А английский капитан тоже уехал?

— Да. И виконт Хирата с ними.

— Этот виконт Хирата не интересует меня, потому что он кажется мне недостаточно цивилизованным. Но скажите мне, видели ли вы маркизу?

— Нет.

— Значит, она не была на вокзале. Мне кажется, что она вовсе не влюблена в своего мужа… Не кажется ли это и вам?

— Я медленнее сужу, чем вы.

— Впрочем, я узнаю ее настоящие чувства. Когда вы намерены начать ее портрет в костюмированном виде?