Бьёрн Ларссон - Долговязый Джон Сильвер: Правдивая и захватывающая повесть о моём вольном житье-бытье как джентльмена удачи и врага человечества

Одновременно добравшись до грот-мачты, мы с капитаном Уилкинсоном принялись со свистом наяривать острыми жалами топоров.

— Быстрее! — орал капитан Уилкинсон в пылу работы. — Надо спасать корабль!

Даже в эти минуты он меньше всего думал о своей или о моей шкуре. Мы уже надрубили мачту до половины, когда я заметил ползущую вверх трещину.

— Рубани ещё раз, и уходим! — приказал капитан.

Я занёс топор, ударил и рывком подался назад, отчего упал навзничь на палубу головой к шпигату и едва не наглотался воды. На этот раз я таки расслышал треск ломающейся мачты и почувствовал, как «Леди Мария» медленно-премедленно выпрямляется. Но мы ещё были опутаны снастями, и болтавшаяся с одного боку мачта играла опасную роль плавучего якоря, из-за чего судно могло в любую секунду разнести в щепы.

— Освободить ванты! — громовым голосом распорядился капитан Уилкинсон, и его приказ пошёл передаваться из уст в уста, потому что ни по ветру, ни против ветра дальше сажени разобрать хоть одно слово было невозможно.

Похоже, команда обрела надежду: я ещё не успел найти свой топор, как снасти исчезли за бортом. Рулевые, которые были принайтовлены к штурвалу, чтоб их не бросало от качки по всей палубе, вернули «Леди Марию» на тот единственный курс, которым мы могли идти. Плохо управляемое и полузатопленное, судно тем не менее пока оставалось на плаву.

— Лаг, замерить глубину и сменить тех, кто качает! — приказал капитан Уилкинсон, снова занявший своё место на юте, ближе к правому борту.

В этот миг он казался мне, как и многим другим членам экипажа, сверхчеловеком; мы были уверены, что он будет вечно стоять на корме «Леди Марии» изваянием из каменного дуба.

Внезапно появившийся плотник доложил, что балласт, видимо, сделал пробоину ниже ватерлинии, и вода поднялась до грузовой палубы. Капитан Уилкинсон велел плотнику отрядить дополнительных матросов к помпам и почаще сменять их.

К этому времени я уже очухался и снова мог приносить пользу. Подойдя к аспидной доске, я взял чудом сохранившийся, полуразмокший кусок мела.

Затем спустился в грузовой трюм и стал ощупью, по пояс в воде, пробираться во мраке. Над головой у меня завели песню, но из этого пения, призванного ободрить моряков и вселить в них надежду, вышло какое-то придушенное, неспособное обмануть кого бы то ни было сипенье. Я добрёл до трапа, ведущего наверх, в насосное отделение. Нащупав рукой место, где дерево ещё не намокло, я провёл мелом жирную белую черту. Потом вскарабкался по трапу, открыл люк и предстал перед десятью полураздетыми матросами — потными, красными от натуги и со смертельным страхом, таившимся в их блестящих и пустых глазах. Они уставились на меня так, словно я был самим Хароном,[7] и их можно понять, хотя пришёл я совсем за другим. Тем не менее мне почудилось в их взглядах что-то ещё, скорее всего уважение, которое я приобрёл тем, как споро орудовал топором у грот-мачты.

— Братцы, — заговорил я, — наша посудина дышит на ладан. Она того гляди пойдёт ко дну. Но мне кажется, нам необязательно спускать флаг вместе с ней.

— Капитан Уилкинсон рехнулся! — выпалил мне в лицо Уинтерборн. — Мы погибнем у этих помп, спасая его старое корыто.

— Не погибнете! Вы нужны ему для спасения того же старого корыта! — выпалил я в ответ. — По-моему, я разгадал замысел капитана. Он хочет держать курс на Олд-Хед, а там отстояться за мысом на якоре, пока этот проклятый ветер не утихнет и нас не отбуксируют в Кинсейл.

— А если не выйдет? — спросил Уинтерборн.

— Затонем, и вся недолга. Но то же самое случится и если вы перестанете качать. Я вам вот что скажу, люди добрые! На этот раз я сдаваться не собираюсь. А вы знаете, моё слово — кремень. Если вы будете качать так, словно пришёл ваш последний час, — а он обязательно придёт, коли меня не послушаете, — я берусь исполнить одну вещь.

— Какую? — несколько более покладисто осведомился Уинтерборн.

— Если мы не дотянем до Олд-Хеда, обещаю посадить нашу посудину на мель так, что вы сойдёте с неё, не замочив башмаков. Фигурально выражаясь, поскольку башмаков ни у кого из вас нет.

— А что говорит Уилкинсон?

Это подал голос англичанин Болторп, который — в отличие от нас, уэльсцев, ирландцев и шотландцев — питал слабость к послушанию.

— У последней черты, — сказал я, припомнив свою меловую черту, — капитан Уилкинсон будет подчиняться мне.

Кое-кто зароптал, но большинство предпочло поверить моему обещанию, в том числе я сам: увы, я ещё не усвоил всех жизненных уроков.

— И запомните: если судно сядет на мель, мы имеем полное право позаимствовать часть груза. Мы станем людьми не только свободными, но и состоятельными. Ну что скажете?

— Согласен, — отозвался Уинтерборн, который, помимо строптивости и упрямства, отличался крайней жадностью.

— Я тоже, — подхватило несколько голосов.

В конце концов к ним присоединился и исполнительный Болторп.

— Ребята, — открыв люк вниз, сказал я. — Вон там, на трапе, проведена черта. Пока ещё она на сухом. Если вода поднимется выше черты, придётся спускать флаг и помирать. Ясно?

Все закивали. Не глупые же они, в конце концов. Пусть они не знают, Чем хороша жизнь, и пусть их век, как положено морякам, будет короток, однако побороться за свою жизнь они могут, только бы кто-нибудь вроде меня подвиг их на это.

Чтобы подчеркнуть серьёзность положения, я кинулся к одной из помп и принялся качать так рьяно, что самому юному и низкорослому из матросов, Керуэну, пришлось туго. По-моему, мы его просто ошеломили своим темпом. Потом Керуэн всё же попал в общий ритм и включил в работу невидимые мышцы, которые наверняка были у него, иначе он бы просто не стоял на ногах. Гарри-Лебёдка, получивший своё прозвище потому, что этот великан был вдвое сильнее каждого из нас, затянул моряцкую песню, отчего темп взвинтился ещё больше. Любо-дорого было смотреть на ребят! Разве таким нужен погонщик в виде капитана с плёткой?!

Через полсклянки, когда силы у всех почти истощились (за исключением малыша Керуэна, который изнемог и того раньше), я велел прекратить работу.

— Теперь следующая смена.

Четверо матросов, с которыми я качал, запыхавшись, повалились на пол. Я принёс бочонок с водой и дал каждому напиться. Затем (с волнением и страхом, ведь мне не чуждо ничто человеческое) полез вниз смотреть черту. Я долго стоял перед ней, потому что из-за колыхавшейся от качки воды не был уверен. Наконец я удостоверился. Вода пошла на убыль.

Я взлетел наверх в три прыжка.

— Братцы! — закричал я. — Уровень понизился на дюйм. Смерти придётся, чёрт бы её подрал, искать себе добычу в другом месте.