Юрий Баранов - Позывные дальних глубин

О старике своём Егор тоже много думал. Письма от него в последнее время особенно не радовали. Дед писал, что дела у них в Укромовке шли все хуже и хуже. Молодежь всё чаще норовит в город податься, а старикам одним на земле-кормилице не сдюжить. Жаловался, что скотина на подворьях стала переводиться, да и на ферме скоро её некому будет доить. А новый председатель, пришедший вместо прежнего, «в Бозе почившего на Иванов день», помышляет лишь о собственной корысти, да греховных утехах. Всё идет якобы к тому, что и храм вот-вот прикроют. Но кое-как удаётся пока спасать приход за счёт научного авторитета, с которым пока считались в районе и даже в области. Больно сжималось Егорово сердце, когда он обо всём этом думал, бессильный что-либо изменить, предпринять, или хотя бы на время приостановить, — в надежде, что пойдут же и у них дела в Укромовке когда-нибудь по-людски, а не через пень-колоду. И не мог он не согласиться с дедом, когда тот утверждал в своих пространных посланиях, что нельзя же только на Бога надеяться, что земля рожать перестанет, коль скоро к ней рук не прилагать. Печаловался дед, что люди о деле своем извечно крестьянском забывать стали. «Эвон, в старые-то времена, — вспоминал дед. — Россия-матушка Европу хлебушком-то кормила. А теперь срам один — сами с протянутой рукой, будто калики немощные…»

Впрочем, Егор и сам чувствовал: скверно идут дела не только в их родной Укромовке — она лишь капля в чаше российской благодати, которой отчего-то всё меньше и меньше становилось. Но им-то, на кораблях и в казармах, всегда было хлеба и масла вдоволь. Однако ни у кого ещё кусок поперек горла не стал от мысли, какой ценой этот хлеб достаётся, хотя бы в той же Укромовке. Подумалось, что и его личная неустроенность исходит от тех же самых, ныне усыхающих корней, которыми сотни лет живо родное село. Вот занедужили они, а плохо стало ему самому, как и многим другим людям, зелеными листочками покрывавшими некогда густую Укромовскую крону. Прав был дед: на Руси подлинное благополучие обрести возможно лишь всем миром, как и большую беду преодолеть, которая обрушивается одна на всех…

Больше часа кружил Егор по посёлку. И сам не заметил, как ноги привели его к почерневшему от дождей и стужи деревянному домику, где он вместе с Катей какое-то недолгое время был всё же счастлив. Крепко сколоченный типовой финский особнячок мало изменился с тех пор, как Егор съехал отсюда. На покатой крыше всё так же дремали округлые каменюги, — будто калачиком свернувшиеся кошки, гревшиеся у печной трубы. «Это чтоб кровлю ветром не сорвало», — припомнилось.

Егор немного постоял у знакомого оконца, изливавшего неяркий тёплый свет. Там, за пёстрыми занавесками, шла своя жизнь. Слышался воркующий, ласковый женский голос, а в ответ — веселёнький детский смех.

«Живут же люди, и дай Бог им счастья», — мелькнуло в голове, и затаённая тоска вновь шевельнулась, напоминая о себе. Но негоже было слишком долго торчать под чужими окнами каким-то завистливым и роковым пришельцем. Да и скрип снега под ногами оказался довольно громким. Через приоткрытую форточку, надо полагать, он был хорошо слышен. Вот занавеска отдёрнулась и чьё-то молодое женское лицо прижалось к стеклу. Егор отпрянул к стене, хоронясь в тени. Даже дышать перестал в невольном смущении от того, что его обнаружат. Наконец, занавеска снова задёрнулась. И Непрядов, устыдившись своего нелепого положения, поспешил уйти прочь. Уж, верно, от чужого счастья так же мало тепла и света, как от севшей батарейки.

Сокрушённо качнув головой, он даже подивился своему невольному безрассудству, с каким подглядывал за чужой, неведомой ему жизнью. «Кто она? — Подумалось о той женщине в окне. — Лейтенантская или мичманская жена, поджидающая с морей своего мужа-скитальца?.. А не все ли равно! — и от души пожелал, в тайне надеясь на силу своего прорицания. — Пускай малыш твой будет здоров и весел, а муж — бесконечно влюблён и предан тебе. И сама никогда, ни при каких обстоятельствах, да не покинешь его…» То было подсознательное излияние дедова наказа: «Пожелай от сердца другому то, что самому себе хочешь. Тогда и душу свою от греховных помыслов сбережёшь».

Обогнув дом, Непрядов начал спускаться с откоса. Мороз принялся всерьёз донимать, всё сильнее пощипывая за уши и прихватывая ноги. Снова захотелось поскорее к теплу. И Егор повернул в сторону своей пятиэтажки, ярко светившей окнами в противоположном конце улицы. И здесь увидал Кузьму. Тот бодро шагал немного впереди, под руку с какой-то высокой и полноватой дамой в пушистой меховой шапке и с таким же роскошным большим воротником. Им было весело, они чему-то смеялись, похоже, увлечённые друг другом.

Первым желанием Егора было свернуть куда-нибудь в сторону, или хотя бы немного поотстать. Совсем не хотелось попадаться дружку на глаза и ставить его тем самым в неловкое положение. Не составило труда догадаться, что это была та самая женщина, которая вскружила Кузьме голову. Это о ней так нелестно говорил Вадим, как о первопричине всех бед их непутёвого друга. Звали ее Ириной Марковной. Она работала в посёлке завмагом. Егор и сам немного знал эту особу, хотя и не был с ней близко знаком. Какой представлялась? Да так себе… Не сказать, чтобы слишком красива. Но было в ней нечто такое, что всегда нравится мужчинам: свободна и весела, отнюдь не глупа и довольно разворотлива. Такая военторговская фея и разведённая мичманская жена отыщется едва ли не в каждом заполярном гарнизоне. Как полагал Егор, всяких поклонников у неё и без Кузьмы хватает. И на что тот рассчитывал — трудно понять. Да и со своей Региной, насколько было известно, Кузьма окончательно расставаться совсем не спешил.

Но уклоняться оказалось уже поздно. Заслышав за спиной скрип снега под чьими-то ногами, Кузьма обернулся, и враз широкая улыбка расплылась по его лицу.

— Ба, Егор Степа-аныч! — вальяжно протянул он, разводя руками. — А я гляжу, кто это нам пятки, того и гляди, оттопчет?

— В придачу могу еще и уши оттоптать, — хмурясь, не слишком любезно посулил Егор. Приближаясь, он подчеркнуто старался не глядеть на разрумянившееся, надменное лицо завмага.

— Не выйдет, я абсолютно трезвый, — отвечал Кузьма, со смехом обнимая Егора и совсем будто не замечая его подчёркнутой нелюбезности. Затем так же весело и запросто представил Егора своей спутнице:

— Вот, рекомендую, Ирина Марковна… Мой лучший друг, настоящий моряк и вообще — замечательный парень, каких в нашей сволочной жизни редко сыскать.

Не успел Непрядов и рта раскрыть, чтобы одёрнуть расходившегося дружка, как Ирина Марковна, как бы себе на уме, добавила лести: