Людмила Белаш - Дальше некуда

— МЯУ!

Русалки и тритоны как один нырнули.

— Всплыть! — властно скомандовал Громов. Когда его повеление исполнилось, он встряхнул негодующего Ирода, держа его за шкирку.

— …и Сына, аминь!

— МЙЯУУ!!

Свирепый мяв матёрого котища повергал морских жителей в ужас; они опять ушли под воду.

— Всплыть! — не унимался Громов, стараясь не прибавить ничего матерного, ибо Ирод немилосердно царапал его и стремился укусить.

— …и Святаго Духа, аминь!

— МММЯУУУ!!!

Бухта пошла кругами от массового одномоментного погружения.

— Всё, окунулись трижды! Отпустите котика, Аркадий Кузьмич, таинство свершилось. Миропомазание сделаем позднее, когда они очухаются…

— Ирод, голубчик, я зашкирил тебя в интересах империи, — морщась от боли, Громов изучал исполосованную когтями, кровоточащую руку. — Я руководствовался высшими государственными соображениями. Будешь мурлыкать Володихину на ухо — так и говори, поскольку это правда. От себя же я, как командир экспедиции, назначаю тебе семь…

— Мррр? — освобождённый Ирод (шерсть дыбом, глаза-угли) рванулся было пулей прочь, но задержался, нехорошо глядя на мичмана.

— …нет, десять фунтов свежей…

— Пффф!

— …красной рыбы!

— Мря? — в отрывистой реплике Ирода слышалось: «И это всё?»

— Фунт сметаны. Два фунта.

Шерсть на Ироде начала разглаживаться, но обида была велика, он никак не мог простить мичману грубость, пусть даже продиктованную служебным рвением. Заметив это, в торг вступил Леонтий. Как всегда, он действовал просто и убийственно.

— Сибирская кошка Саломея. Упитанная, бойкая, очень пушистая. Живёт на подворье иркутского владыки Серафима, — произнёс Логинов, глядя в облака. — Доставят в эту навигацию, ближайшим кораблём.

— Мрррррр… — заворожённо пошёл Ирод на мягкий и сладостный голос Леонтия.

— Значит, мы договорились?

— О, боже! — плаксиво воскликнула Жанна, зашлёпав вокруг себя ладонями. — Со мной что-то случилось! Мне трудно дышать под водой!

— И со мной тоже!

— И мне!

— Прямо-таки сдавливает грудь!

— Ah! vraiment c’est insupportable![18]

— Saperlotte! Diable! Parbleu![19] — слышалось отовсюду.

— Сказалась благодать крещения, — шепнул Громову Леонтий. — Аркадий Кузьмич, мне в облачении бежать неловко; не будете ли вы столь любезны, чтобы обезопасить меня сзади?..

— Это всё он! — заорал Пьер, указывая на Логинова. — Он наколдовал! Он прочёл заклинание и обмяукал нас котом! Держи его! Пусть вернёт как было!..

— Ходу, батюшка!

Ирод, мичман и Леонтий припустили к лагерю, а бухта забурлила — всё скопище ринулось на сушу.

— Скажите им, что это не отменяется! — горланил Громов на бегу.

— Вы думаете, они станут слушать?!

— Неделю скрывался я в сопках от сих неофитов, — чарующим голосом вещал Логинов, приняв новую порцию текилы и закусив балычком. — Яко Иоанн Креститель в пустыне, питался листвой и кореньями…

— По-моему, батюшка цитирует выдержки из своего жития, — предположил пьяный и довольный Дивов. — На деле же Громов велел солдатам тайком носить ему еду и выпивку. Водяная братия искала протоиерея весьма рьяно, но день ото дня их плавники и перепонки таяли, чешуя осыпАлась, а раж угасал…

— Тем временем, — остановить речь Логинова могла лишь молния, ударившая прямо в канцелярию, — противу нас ополчились силы ада. Извергая дым и пламень, пробудилась Генеральная гора. Было великое трясение земли, всюду витал серный дух и слышались вопли демонов. С востока пришёл тайфун, началось сущее светопреставление. Ежесекундно раздавался гром и били ослепительные разряды. Потоки ливня угрожали смыть наш лагерь в бухту. Но члены военно-духовной экспедиции были неустрашимы. Господин Скирюк сказал…

— Я сказал, — настойчиво перебил канцелярист, — что в любом случае перепишу всех водяных и выдам им пачпорты. Не мог же я вернуться в Мариинский, не исполнив свои обязанности? Хоть бы, говорю, земля разверзлась и весь остров провалился, но я их зарегистрирую, а после приведу к присяге! Это вам не оптом крестить! Каждого надо в отдельности. Я под навесом, новообращённые по одному подходят, кто в одёже, кто в рогоже, кто ладошкой срам прикрыв. А как быть? Их двенадцать сот душ, одень-ка всех! Велел шить из запасных парусов… Игл, ниток нету! Кто найдёт? Скирюк, больше некому! Кроить пришлось саблями…

— К делу, к делу, — призвал Володихин, наглаживая Ирода, чья сияющая физия была убелена сметаной. — Не отвлекайтесь, речь о подвиге.

Кот был счастлив вкусной наградой; вдобавок Володихин обещал его увековечить за заслуги. Сейчас Ирода не волновали даже каменные мыши, тихонько шнырявшие под полом в ожидании, когда Скирюк останется один.

— Я видел — человек идёт на самопожертвование, — заверил Логинов. — Слева штоф чернил, справа фляжка рому, пять дюжин перьев очинил. Непосильный труд на себя взял! Я клич бросил: «Кто писать может? На помощь Скирюку!» Он же отмахнулся: «Каракули-то выводить у нас все горазды, а нужен почерк писарский, каллиграфический. Я эту груду пачпортов… шутя осилю!»

— Геройское деяние! — Дивов обнял разгорячённого штатского. — Я б не рискнул. Ваше высокоблагородие, Скирюк достоин ордена!

— Пишу, строчу, — канцелярист задышал так, будто вернулся в тот овеянный славой день, — имена им даю и фамилии! Кто был Бабель — стал Вавила, кто Даниэль — тот Данила, а Эсташ — Евстафий! С бабами умаялся. Не разберёшь их, кто девица, а кто мужняя жена. У иной три хахаля, притом каждый с пятью полюбовницами. Как тут родство обозначать, при этаком-то беспорядке? Опять-таки, на имена привередливы. Нету в святцах Жанны, ставлю «Евдокия», она в крик. Как-то поименовал всех без особого скандала…

— Нет, две остались недовольными — Проскудия и Голиндуха, — напомнил Громов. Обычно бледное, его лицо порозовело от выпитого.

— Не угодишь! Предлагал — Нунехия или Перпетуя? нет же, кобенится, истерику закатывает. Что она там голосила?.. Дивов, вы переводили!

— Я не переводил, я был близок к обмороку. Она говорила: «Зачем я оставила милое море? О, бросьте меня обратно в волны!»

— А фамилии? — перебирая списки, Володихин потел от подступающего хохота. — Как вы их столько напридумали?

— Легко-с, ваше высокоблагородие. Куда гляну, что увижу, то и фамилия. Камень лежит — Каменевы, мох на камне — Моховы, казак рядом — Казаковы, чайка кликнет — Чайкины.

— Под конец иссякать стал, — встрял Дивов. — Вот, Сергей Петрович, взгляните внизу списка — Ружьёвы, Шапкины, Кушаковы, Сапоговы, Саблины, Мундиркины…