Подводная лодка (The Boat) - Лотар-Гюнтер Букхайм

это могло казаться стопроцентно надежным способом, но он был бесполезен против ASDIC.

***

Я вошел в кубрик старшин как раз вовремя, чтобы увидеть, как Айзенберг выудил спасательное снаряжение в ногах своей койки. Он был явно смущен тем, что я увидел его и небрежно бросил эту штуку на свое одеяло негодующим видом, как будто бы его руки были обожжены ею.

Появился Пилгрим, заслоняя что-то своим телом. Я с трудом поверил своим глазам: главный старшина электриков тоже достал свое спасательное снаряжение. Странно, насколько по-разному вели себя различные люди. Наверху в носовых отсеках их светлости вели себя так, будто не происходило ничего особенного; здесь же спасательное снаряжение было в моде.

Я решил посмотреть, как обстояли дела наверху. Как раз, когда я высунул свою голову над комингсом люка, из низкого облака тумана на короткое время появился траулер и снова исчез.

«Слишком близко, чтобы чувствовать себя комфортно. Они должны были нас заметить».

Запишите еще и это, подумал я.

Командир фыркнул. Он некоторое время не произносил ни слова, размышляя. «Выглядел как испанец».

«Будем надеяться, что у него нет прямого провода в Британское Адмиралтейство», — пробормотал я сам себе.

«Ну, тут ничего не поделаешь».

Вдали обрисовывалось побережье Португалии. Глядя в бинокль, я увидел какие-то красноватые скалы, окруженные группами белых домов. Мои мысли набрели на Котэ Саваж возле Ла Круасик в Бретани, где нагнанные штормом волны взрывались, разбиваясь о черные скалы, подобно снарядам большого калибра: глухие удары, за которыми следовали фонтаны брызг, то здесь, то там. Когда наступал отлив, и море успокаивалось, маленькие желтые пляжи засыпали среди скал. Влажный песок, по которому были разбросаны водоросли, сухие и хрустевшие под ногами; остроконечные ракитники, сплошь украшенные прядями пены, когда норд-вест нападал на побережье; глубоко изрезанные колеями проселки, покрытые хлопьями белоснежной морской пены; головки чертополоха, серебрящиеся на фоне бледного песка — а иногда я находил и поплавок, потерянный тральщиком; высокие двухколесные повозки, на которые крестьяне собирали свои холмы полувысохших водорослей; и далеко — маяк, выкрашенный красными и белыми полосами, как наша трубка Папенберга …

Я снова мысленно увидел коробку испанских спичек. Не желая признать этого — тем не менее я все время знал. Эта этикетка, с кричащим желтым солнцем и огненно-красным фоном — я видел такую же в сумочке из крокодиловой кожи, которую всегда носила с собой Симона в качестве хранилища для своих личных вещей. Она искала в ней фотографию, чтобы показать мне, и коробок выпал. Что за спешка вернуть его — почему я не могу взглянуть? Никаких причин. Номер Первый из команды Франке, который был постоянным клиентом в кафе ее родителей, дал ей этот коробок — нет, забыл его, — нет, она попросила его подарить его ей, для маленького мальчика друга. Мои старые опасения вернулись ко мне. Симона и Маки…[41] Была ли она — несмотря на все заверения — двойным агентом? Ее вечный нажим: «Quand est-ce que tu pars? Vers quelle heure?»[42] — «Почему бы тебе не спросить своих друзей в Сопротивлении? Они знают расписание приливов лучше нас». За этим следуют слезы, раздирающие сердце рыдания, неожиданный взрыв ярости: «Tu est méchant, méchant, méchant!»[43] Смазанная косметика, сопливый нос — все принадлежности страдания.

С другой стороны, почему она не получила по почте один из тех миниатюрных гробиков, как ее подруги? Почему же Симона тоже его не получила? Ее жалобный молящий взгляд: настоящий или фальшивый? Ее усталое и мрачное выражение лица: все это притворство? Никто не смог бы сыграть так хорошо — или все-таки смог бы?

Я мысленно увидел низкую, широкую кровать, претенциозный узор роз на потолке, отделанные бахромой шторы. Я почувствовал сухую и благоухающую кожу Симоны. Симона никогда не потела. Как она любила свое ладное, изящное тело — как она двигалась, постоянно ощущая саму себя…

Я сидел в одиночестве посреди кафе, не отваживаясь поймать ее взгляд, но мой взор следовал за ней, когда она вышивала свою дорожку между столиков. Она двигалась с волнообразной грацией матадора. Ее артистичные движения определялись расстановкой мебели, но каждый раз она исполняла их с новыми вариациями. Симона уклонялась от кресел, как будто это были рога быка, качнув в сторону свои бедра или деликатно втягивая свой животик. Она манипулировала белой салфеткой как плащом. Я заметил, что она никогда не касалась краешка или спинки кресла, даже вскользь. И еще был этот ее смех. Она рассыпала свой смех, как блестящие монетки. Снова и снова темно-лиловый джемпер мелькал в поле моего зрения. Тщетно пытался я удержать свои глаза на газете игнорировать стремительное лиловое пятно. Что вдохновило ее носить эту утонченную комбинацию лилового джемпера и серых брюк, очень особый лиловый — ни чересчур красный, ни чересчур синий — с картины Браке? Ах, этот маленький джемпер из ангоры!

Кафе было переполнено местными жителями, вернувшимися с пляжа и жаждавшими выпить. Официантка просто сбилась с ног. Было просто удовольствием наблюдать Симону, как она обращалась к ней у кассы между пробежками официантки по кафе и делала ей замечания — исподтишка, с мягкой угрозой кошки.

Снаружи жара мерцала как отполированная медь. Я не мог отважиться выйти наружу — пока еще не мог. Я наслаждался прохладой покрытого плиткой пола и холодом, который проникал сквозь мою легкую льняную куртку в тех местах, где мои предплечья опирались на мраморную крышку стола. Это жара не позволяет мне уйти, говорил я сам себе, а вовсе не близость Симоны. Внезапно она уселась за мой столик с вязанием. Еще один ее джемпер чародея, но на этот раз желтый — насыщенный и однотонный лимонно-желтый. Она держала начало вязания на своих коленях, а клубок желтой шерсти положила рядом с собой. Как будто бы было недостаточно лилового и серого! Она спросила, нравится ли мне этот цвет. Нравится ли? Это просто праздник для глаз — самый очаровательный желтый цвет, какой только можно представить себе. Под ней — холодный бело-голубой плиточный пол; за ней — буфет, выкрашенный в орехово-коричневый цвет…

Я как наяву слышу наш разговор. «Мы должны быть осторожны». — «Почему всегда осторожны?» — «Мы должны позаботиться об этом — оба должны». — «Кто может нам запретить?» — «Глупая девочка, 'запретить' — это слишком мягкое название для того, что они могут с нами сделать!» — «Je m'en fiche!» — «Но мне не все равно — я хочу, чтобы мы прошли через все это». — «Фу! Никто не пройдет». — «Нет, мы оба пройдем».

Тот раз,