Фрэнк Йерби - Гибель «Русалки»

Она прильнула к нему и взяла за руку.

– Я не хочу, чтобы тебе приходилось быть со мной терпеливым, любовь моя, – сказала она. – Хочу быть тебе хорошей женой… во всем. Чего я очень боюсь – так это разочаровать тебя…

– Этого не случится, – сказал он и поднял бокал. – За нас, Джо…

– За нас! – эхом отозвалась она и одним глотком выпила шампанское.

Он улыбнулся ей, держа в руке едва пригубленный бокал, и сделал знак официанту долить ей шампанского.

«Вино, – подумал он весело, – может быть весьма полезно».

Когда ужин завершился, она словно плыла, окутанная мягким розовым облаком. Он танцевал с ней, тесно прижимая к себе. Светловолосая голова Джо Энн покоилась на его плече, веки ее опустились в истоме. Матроны наблюдали за ними с повлажневшими глазами.

– Отведи меня наверх, Гай, – прошептала она. – У меня… так кружится голова.

И он увел ее, не обращая внимания на понимающие ухмылки мужчин и сентиментальные слезы женщин. В каюте она обвила его шею руками и поцеловала, пролепетав:

– Я не боюсь, Гай! Правда, не боюсь!

Он помог ей раздеться, чего бы она никогда ему не позволила, если бы не выпила шампанского. Ее белоснежная ночная сорочка, вся в оборках, застегивающаяся до самого горла, лежала нетронутой на стуле. Свою же ночную рубашку он даже не вытащил из саквояжа…

Джо была гибка как ива, бела как снег. И хотя ее фигура в полночной темноте не казалась столь ликующе совершенной, как стройное, золотистого цвета тело Джульетты, она тем не менее была прекрасна.

Он был мягок, терпелив, нежен и, что важнее всего, опытен. В тридцать восемь за плечами у него были многие годы опыта, и он удивительно владел собой…

Она лежала, глядя на его темноволосую голову, казавшуюся ночной тенью на фоне снежной белизны ее рук, и кровь медленно и дремотно струилась в ее жилах.

«Мой муж, – думала она, – мой первый настоящий муж… Кил – совсем не то. А если это значит, что меня обуревают низкие страсти, я стану еще хуже, и да простит меня Бог! Они лгут! Глупая ложь! Именно для этого рождена женщина – чтобы найти себе такого мужчину, который заставлял бы ее тело петь изнутри от переизбытка радости… Мне… мне показалось, что я лишилась чувств. Нет, я умерла и воскресла и вновь умерла… сколько же раз это было? Господи, что же я говорила при этом! Наверно, он подумал, что я… нет! Он все понимает. Должно быть, он видел, как я удивилась, что могу… Теперь я наконец стала женщиной. После всех этих лет…»

Она склонилась над ним и легко, чтобы не разбудить, поцеловала в губы. Но он все равно проснулся и улыбнулся ей.

– Знаешь, Джо, детка, – сказал он, – а ты, оказывается, женщина, каких поискать!

– Давай помолчим! – лениво сказала она гортанным, полным теплоты голосом.

И он замолчал.

И молчал до тех пор, пока солнце не позолотило реку.

Глава 26

Прошли четыре года, в течение которых медленное отступление сил сдержанности, компромисса, здравого смысла постепенно превратилось в беспорядочное бегство, верх взяли демагоги, фанатики, охотники за славой, вплотную приблизив нацию к глупой, ненужной, братоубийственной бойне, а Гай с Джо Энн Фолкс все эти годы были счастливы почти безгранично. Гай объезжал свои необъятные поля, вернул былое стремительное изящество серым лошадям Фэроукса, вывел прекрасную породу мастиффов и старался избегать разговоров о войне. Для них это были разговоры, не больше. Более неотложные заботы, чем казавшиеся далекими проблемы войны и мира, волновали их: мучило навязчивое присутствие в доме Джеральда Фолкса, его страх перед Гаем, медленно сводивший старика с ума, а больше всего то, что за это время у них так и не родился ребенок.

– Ничего, – говорил Гай рыдающей жене, – у нас еще столько радости впереди, и не все еще потеряно!

Но это было для нее слабым утешением. У Фитцхью и Грейс, поженившихся весной 1856 года, за эти четыре года родились два чудесных сына, Престон и Уилтон. Норма подарила Уиллу Джеймсу еще одного ребенка, дочь Франсуазу, а ведь ему было уже под шестьдесят. Из Англии приходили ликующие письма, извещавшие о рождении в 1858 году Банастра Фолкса, который должен был стать в будущем лордом Хантеркрестом, а в 1860 году – Ланса, второго сына Хентона II и леди Мод. Но у высокого и сильного Гая Фолкса и его прекрасной жены детей все еще не было.

Робкое предложение Джо Энн взять приемного сына Гай отверг категорически:

– Он не будет Фолксом. Главное – в нем будет другая кровь, как ты не можешь этого понять, Джо?

Джо Энн настолько отчаялась, что обратилась за помощью к неизбежной в таких случаях мудрой старой рабыне, которая являлась непременной принадлежностью каждой большой плантации. Тетушка Руфь покачала своей укутанной платком головой и объявила:

– Ты ешь сама больше яиц, детка. Много-много яиц. И хозяина ими корми тоже. Устрицами, когда на них сезон. И помидорами. Все эти штуки помогают. Не знаю уж почему, но помогают…

Когда яйца в пятнадцатый раз подряд появились на столе к ужину, Гай с трудом сдержался, чтобы не вышвырнуть, как его отец когда-то, тарелку в окно. Однако он куда лучше Вэса умел владеть собой, поэтому ограничился раздраженным:

– Снова яйца?

– Да, – сказала Джо с грустью. – Тетушка Руфь говорит, что они… помогают. Они укрепляют тело, поэтому…

– Думаешь, мне нужно укреплять свое тело?

– Не знаю. Думаю, это моя вина, но все же, Гай, при таком беспорядочном образе жизни, что ты вел…

– Проклятье, Джо! – взревел Гай. – Со мной все в порядке.

– Но разве ты можешь быть в этом уверен, Гай? – спросила она.

Он долго смотрел на нее с унылым видом.

– Не могу, – сказал он наконец. – Может быть, ты и права, Джо.

Она поднялась со стула и подошла к нему. Обвив руками его шею, она прошептала:

– Прости, что сказала это, Гай. Я знаю, как ты хочешь сына. Не твоя вина, что его нет. Я… я бесполезна для тебя. Ты должен меня бросить. Ты должен…

– Успокойся, детка, – мягко сказал он. – Ты всегда сетовала, что я недостаточно религиозен, но мне кажется, что именно ты теперь противишься Божьей воле…

Как ни странно, но именно в эту ночь Джо Энн забеременела. Высчитывая дни впоследствии, она твердо пришла к такому выводу. Через две недели, когда обычные свидетельства ее продолжающегося бесплодия не появились, Джо Энн ничего не сказала Гаю. Она бы не сделала этого в любом случае: в 1860 году не было принято, чтобы женщины говорили на подобные темы с мужьями. Помимо обычной женской стыдливости она боялась, что ошибается. Через две следующие недели, когда появились вторичные симптомы: тошнота по утрам, возникающее вдруг посреди ночи страстное желание отведать что-нибудь необычное, нервозность, – она была вне себя от радости. По рассказам Грейс Мэллори и Нормы Джеймс она хорошо знала, что все это означает.