Юрий Клименченко - Штурман дальнего плавания

Какому старшему помощнику приятно слушать такие речи? Микешин пошевелился в кресле и хотел еще раз попросить слова, но его опередил Курсак:

— Я могу, пожалуй, выручить Игоря Петровича. То есть, конечно, не его, — поправился стармех, — а палубу. Есть у меня небольшой запасец хороших белил — килограммов сто пятьдесят. Приготовил я их на окраску машинного отделения. Но сейчас вижу, что белила нужнее палубе, чем машине… Когда получишь, Игорь Петрович, следующую норму, возвратишь их мне…

Раздались дружные аплодисменты.

Микешин удивился и обрадовался. Ему дают сто пятьдесят кило белил! И кто дает? Курсак, еще недавно искавший в работе палубы всякие упущения. Какой хороший парень! Настоящий патриот судна! Даже боцману теперь нечего будет сказать. Да вряд ли он и захочет: вот он сидит с сияющими глазами и хлопает в ладоши…

Перед уходом домой Микешин постучал к стармеху:

— Ты собираешься на берег, Иван Федорович?

— Нет. Мои уехали на дачу…

— Давай поедем ко мне, посидим, чайку попьем. Посмотришь, как я живу.

Курсак смутился:

— Неудобно, Игорь Петрович. Ведь я не знаком…

— Чепуху говоришь, поехали.

Через десять минут старпом и стармех, оживленно разговаривая, шли по асфальтированной дороге к главным воротам порта.

В один из очередных рейсов «Тифлис» зашел в Гамбург, чтобы оставить там небольшой груз, принадлежавший немецкой фирме «Фосс».

Игорь был рад свиданию с этим старым гостеприимным городом, люди которого были трудолюбивы, просты и веселы. Но на этот раз Гамбург встретил их неприветливо. Улицы были пустынны. Всегда разговорчивые и веселые грузчики работали молча, на вопросы матросов не отвечали. Даже стивидор Вилли, приятель всех помощников капитанов советских судов, не зашел в каюту пропустить рюмку-другую «шнапса».

В Гамбурге властвовали штурмовики. Всюду слышался топот подкованных солдатских сапог, выкрики «хайль» и зловещий вой полицейских машин. По крайней мере, такое впечатление создавалось у свежего человека…

Хорошо, что «Тифлис» скоро уйдет из порта. Микешин, стоя на спардеке, рассеянно наблюдал за работой грузчиков.

Где-то недалеко послышался вой сирены. Из-за угла кирпичного склада показалась «Зеленая Минна». Так называли немцы полицейские автомашины с решетчатыми окнами. Машина остановилась у трапа. Из ее кабины выпрыгнул офицер в черной форме.

«Ого! Судя по погонам, какой-то большой эсэсовский чин», — думает Игорь.

Офицер бежит по трапу и, поднявшись до половины, властно говорит вахтенному:

— Капитана!

Вахтенный кивает головой и идет звать Виталия Дмитриевича. В это время Микешин видит, что из автомашины неуклюже вылезают два «шупо» — полицейские в синих мундирах и лакированных кожаных касках. Они с трудом вытаскивают из машины человека. Вернее, подобие человека. Голова у него обвязана грязной тряпкой, пропитанной запекшейся кровью, лицо в ссадинах, под глазом огромный синяк, одежда порвана. Он еле стоит на ногах.

Грузчики, находящиеся на палубе, бросают работу и подходят к фальшборту. Лицо офицера наливается кровью, и он истошно кричит:

— Вниз! Быстро!

Странно, что у такого довольно крупного человека такой визгливый, режущий ухо голос.

Грузчики испуганно отходят и торопливо спускаются в трюм.

Полицейские держат человека под руки, чтобы он не упал.

«Мерзавцы! До чего довели человека!» — сжимает кулаки Игорь.

К трапу подходит Дрозд. Глаза его сощурены. Весь он какой-то колючий, напряженный. Спрашивает:

— Что вам угодно?

Офицер двумя пальцами небрежно притрагивается к фуражке:

— Возьмите вашего человека, капитан.

Глаза Виталия Дмитриевича еще более сужаются:

— Все мои люди на борту. Через час я снимаюсь в море.

— Вам придется взять этого человека, капитан. Он ваш — коммунист. Мы высылаем его из Германии. Он не может оставаться у нас больше ни одной минуты. Эй, давайте! — кричит офицер полицейским.

«Шупо» волокут человека к трапу.

Капитан берется за поручни и, наклонившись к офицеру, тихо говорит:

— Я повторяю: все мои люди на борту. Я прошу вас: сойдите с трапа, он может не выдержать двоих. Брать я никого не буду. Понятно? Не имею права.

— Вы можете выбросить этого человека за борт, если не хотите взять его с собой в Россию. Только заберите его от нас.

— Я уже сказал, что никого не возьму.

— А, черт! Ну и нам он не нужен! — офицер сбегает с трапа и командует полицейским: — Поехали! А ты… — эсэсовец грозит кулаком лежащему у трапа человеку, — ты можешь утопиться! Если ты сегодня не уберешься, то…

Человек испуганно втягивает голову в плечи. «Черный» влезает в кабину. Машина дает сигнал и через секунду скрывается.

Проходит несколько минут в полном молчании. Затем незнакомец пугливо озирается. Вблизи никого нет. Он поднимается, глаза его загораются радостью:

— О, как я счастлив! Наконец я у своих! Вы, конечно, возьмете меня, господин капитан? Сколько я пережил! Посмотрите, что сделали со мной эти изверги.

Он поднимает рубашку. Его грудь и живот покрыты синими вздувшимися полосами. Капитан молчит, — видимо, о чем-то думает, а человек продолжает:

— Я коммунист. Мой партийный билет уцелел чудом.

Он зашит у меня в лацкане пиджака. Дайте мне нож, и мы его достанем. Мое имя Альфред Курц.

Дрозд молчит.

— Разрешите мне на борт, господин капитан. Я вам расскажу все подробно. Я знаком с Тельманом, — доверительно шепчет незнакомец и делает шаг к трапу.

— Я вас не возьму. Идите к консулу, — говорит капитан.

— Как не возьмете? Я вас умоляю! Вы же слышали: меня убьют… — Лицо человека становится жалким, по его щекам текут слезы. — Умоляю! Во имя бога. Возьмите… — И он падает на колени.

Тяжелая картина.

«Неужели Дрозд откажет? Какая жестокость!» — думает Микешин и бросает взгляд на матросов.

Они стоят, сбившись в кучку, и с надеждой смотрят на капитана. Герджеу в раздумье скребет щеку и наконец решительно подходит к Дрозду:

— Виталий Дмитриевич, пропадет человек. Ведь они его замучают. Надо бы взять, свой парень…

Капитан смотрит на Герджеу и, кажется, колеблется, но потом говорит резко:

— Не могу! Такие вопросы решает консул. Вахтенный, на судно никого не пускать!

— Есть никого не пускать! — нехотя отвечает вахтенный.

Дрозд уходит в каюту.

— Капитан! — отчаянно кричит стоящий на коленях немец.

Но Виталий Дмитриевич не оборачивается.

Человек поднимается с колен, безнадежно машет рукой и плетется вдоль набережной.