Поль Феваль - Роковое наследство

– Именно так. Я не солгала вам ни единым словом.

– Куда я могу написать ему? Как и когда навестить?

– И написать, и прийти вы можете ко мне, в особняк де Клар.

XIII

МОГУЩЕСТВО МАРГАРИТЫ

Cнаружи царила тишина. Грушевая улица, которая и днем-то оживлялась лишь редкими шагами случайных прохожих, теперь, когда наступила ночь, могла послужить пристанищем разве что для призраков, обыкновенно обитавших на кладбище (его ворота давно закрыты и охраняются сторожевыми собаками), призраков, чье существование так упорно оспаривают философы.

В отличие от них, мирные обитатели кладбищенского квартала, люди, скептически настроенные по отношению ко многому в жизни, опасаются этого города мертвых и особенно побаиваются так называемой «верхней» его части, откуда так хорош вид на граничащие с ним поля.

Именно о «верхней» части издавна рассказывали всяческие истории. Так, отправившись в декабре 1847 года навестить могилу – тогда еще совсем свежую – моего друга и наставника Фредерика Сулье, я продолжал свою прогулку, бродя по живописному предместью, что примыкает к северо-восточной стене кладбища, и получил там некоторые (хотя и несколько туманные) сведения о призраках, обретающихся на Пер-Лашез.

Их сообщила мне худенькая светловолосая девочка лет десяти, которая пасла свою козу на лужайке, уже обреченной на гибель: со всех сторон ее окружали груды камней, предназначенных для будущего строительства.

Уже смеркалось. Девочка спросила меня, который час, и торопливо начала отвязывать козу, приговаривая:

– Пора, а то темняки сейчас придут. (Правильность написания слова «темняки» я не гарантирую.)

На мои расспросы, кого она называет «темняками», девочка ответила:

– Я про них ничего не знаю. Знаю только, что прижмутся они к стенке и «глазеют».

«Глазеют» – так говорят обычно о любопытных, что смотрят из окон или со своего балкона.

– А много их? – продолжал я свои расспросы.

– Тучи.

– И что же они делают?

– Я же говорю – «глазеют».

Судя по ее словам, призраки эти были не то чтобы совсем уж трусливые, но и не слишком отважные. Они жались к кладбищенской стене, устремив свои пустые глазницы на поля и пустыри, что окружали их тюрьму.

Моя маленькая собеседница больше ничего о них не знала.

Во времена, когда происходит история, о которой мы повествуем, в пустынных аллеях парижских кладбищ усилили собачью охрану, но, как я полагаю, вовсе не из-за «темников» и прочих призраков.

В Париже случилось неслыханное злодеяние, о котором долго еще будут помнить столичные жители. Многие, очень многие вздрагивают от ужаса при мысли об этом чудовище, совершившем уникальные в своем роде преступления, – о сержанте Бертране, обожателе покойниц: отвратительная страсть заставляла этого человека разрывать могилы.

И хотя сей ужасный донжуан чаще всего посещал кладбище Монпарнас, предосторожности были приняты и для всех остальных мест упокоения. На каждом кладбище с этих пор стали держать больших сторожевых собак.

...Ирен и графиня Маргарита сидели друг подле друга.

Ирен можно было бы счесть совершенно спокойной, если бы не бледность ее лица и темные круги под опущенными долу глазами.

Графиня молчала и казалась целиком погруженной в свои мысли.

Потом она встала, откинула муслиновую занавеску, что загораживала окно, и выглянула на улицу.

Луну застилали облака, так что окрестности были погружены в темноту. Едва-едва можно было рассмотреть деревья и памятники кладбища.

Отчетливо виднелась лишь могила полковника – белая на черном фоне.

Но графиня Маргарита вовсе не собиралась любоваться ею. Она пристально наблюдала за окном особняка Гайо – окном Щевалье Мора.

Ни единого лучика света не пробивалось сквозь закрытые ставни.

– Сударыня, – промолвила Ирен, – когда вы пришли ко мне, вы сказали, что будете говорить о моем отце.

Ни единого лучика, сказали мы, и мы не солгали. Однако же щель между створками ставней в окне шевалье Мора не была совершенно черной, а это значило, что в комнате все же горел свет.

Наверное, окно занавесили плотной шторой, чтобы было похоже, будто никого нет дома.

Маргарита подошла к Ирен и сказала:

– Я не забыла своего обещания, но, признаюсь, я надеялась услышать от вас хотя бы несколько добрых слов о Ренье.

– Чтобы что-то сказать, нужно сперва все хорошенько обдумать, – прошептала Ирен.

– Может, вы не поверили моему рассказу? – спросила графиня, садясь.

– Поверила, сударыня, – отозвалась Ирен. – Потому-то у меня так тяжело на сердце. Однако за вашим рассказом стоит многое, чего я не знаю. Вы нанесли тяжкий удар по моим чувствам, но вы не убили моей сердечной привязанности. Во всяком случае, я на это надеюсь...

Она поколебалась, но потом все-таки прибавила:

– Вдобавок я чувствую угрызения совести. Мне стыдно моих подозрений.

– У вас благородная и чистая душа, – сказала графиня, беря Ирен за руку. – И я не обманываюсь насчет трудности моей миссии. Вполне возможно, я должна была начать с другого. Вокруг вас и в самом деле есть тайна, о которой вы не имеете ни малейшего понятия. Знаю ли я о ней чуть больше вашего? На этот вопрос я отвечу позже. Мне еще многое нужно вам сказать. Прежде всего я должна объяснить, почему позволила себе, хотя и не имею на это ни малейшего права, присмотреться попристальнее к вашей жизни. Только из-за вас, поверьте, из-за вас одной заинтересовали меня ваш отец и ваш жених, хотя я и знала их обоих задолго до того, как впервые увидела вас. Вы слушаете меня?

Ирен, чье прекрасное лицо было печальным и задумчивым, ответила:

– Слушаю, мадам.

– Ваша несравненная красота, – продолжала графиня, – ваше прекрасное воспитание, которое так выделяет вас из среды, которая вас окружает, сразу привлекли мое внимание. Еще тогда, когда вы в первый раз принесли мне свою вышивку, я почувствовала к вам расположение, смешанное с самым искренним любопытством. Вас, простую работницу, и меня, богатую титулованную даму, сблизила случайность.

Графиня на секунду замолчала, заметив, что Ирен подняла глаза и смотрит прямо на нее.

– Да-да, я настаиваю, – проговорила затем Маргарита с искренней улыбкой, – что сблизила нас чистая случайность. Симпатия родилась позже. Но позвольте же мне продолжить. Выше всего я ценю в людях гордость и независимость, и я не решилась бы донимать вас вопросами и выяснять те или иные мелкие детали вашего прошлого. У меня была другая возможность узнать вашу историю – и я узнала ее.

– Это грустная история, – невольно пробормотала Ирен.

– С вашим отцом мы знакомы более двадцати лет, – продолжала Маргарита. – Около десяти лет мы с ним не виделись. Я допускаю, что студент Академии Искусств, окончивший курс в начале двадцатых годов, давно позабыл бедную девчушку, что подавала ему на стол в маленьком пансионе на улице Сен-Жак, где он обедал за сорок франков в месяц.