Александр Дюма - Цезарь

Тогда он выронил из рук меч Каски и, не произнеся больше ни единой жалобы, кроме этих слов: Tu quoque, mi fili (и ты, сын мой)! не пытаясь больше защищаться, накинул себе на голову свою тогу и подставил тело ударам мечей и кинжалов.

И, однако, он оставался стоять, и убийцы наносили удары с такой яростью, что поранили друг друга: так что у Брута была порезана ладонь, и все остальные были забрызганы кровью.

Наконец, то ли по случайности, то ли потому, что заговорщики нарочно оттеснили его в эту сторону, он упал у подножия статуи Помпея, забрызгав кровью ее пьедестал.

«Казалось, – говорит Плутарх, – что сам Помпей присутствовал на казни своего врага, распростертого у его ног и еще содрогавшегося от множества ран».

Когда Цезарь умер у подножия статуи Помпея, Брут вышел на середину зала заседаний сената, чтобы объяснить и прославить дело, которое он только что совершил. Но сенаторы, охваченные страхом, бросились ко всем выходам, и стали сеять среди народа ужас и смятение криками Цезаря убивают! или Цезаря убили! в зависимости от того, выбежали ли они, когда Цезарь еще стоял, или когда он уже упал.

На улицах началось тогда такое же столпотворение, как за мгновение до того было в сенате: одни запирали свои двери, другие бросали открытыми свои лавки и конторы, и все устремлялись к портику Помпея.

Антоний же и Лепид, два самых близких друга Цезаря, сбежали, испугавшись за собственную жизнь.

А заговорщики, собравшись вместе и продолжая держать в руках обнаженные окровавленные мечи и кинжалы, вышли из сената и направились на Капитолий, не как беглецы, но как люди, уверенные в своей правоте и довольные своим успехом, призывая народ к свободе и принимая в свой круг попадавшихся им на пути аристократов.

И тогда многие из тех, кто всегда готовы принять сторону победителей и прославлять успех, присоединились к убийцам, чтобы другие подумали, будто они тоже участвовали в заговоре, и чтобы присвоить себе часть их славы. В их числе были Гай Октавий и Лентул Спинтер; и впоследствии оба они были наказаны за свое кровавое бахвальство, как если бы они были настоящими убийцами: Антоний и Октавий казнили их, причем даже не за то, что они убивали Цезаря, а за то, что они этим хвастались.

Все это время труп оставался лежать в луже крови; все подходили взглянуть на него, но никто не смел к нему прикоснуться. Наконец, трое рабов подняли его и отнесли к его дому на носилках, с которых свешивались его руки. Кальпурния уже знала о своем несчастье: она приняла труп на пороге своего дома.

Позвали врача Антистия. Цезарь был мертв; однако из всех двадцати трех его ран смертельной была только одна, нанесенная в грудь. – Говорят, она была второй.

По плану, составленному заговорщиками, когда Цезарь будет мертв, его тело следовало протащить по улицам и потом бросить в Тибр, все его имущество конфисковать, а все его постановления объявить недействительными; но потом они испугались, как бы Антоний, консул, и Лепид, начальник конницы, которые исчезли во время убийства, не вернулись бы, ведя за собой народ и солдат; и поэтому ничего из того, что они задумали, не было исполнено.

На следующий день Брут, Кассий и другие заговорщики явились на Форум и произнесли речь перед народом; но речи начинались и заканчивались без единого знака одобрения или порицания со стороны слушателей. Из этого глубокого молчания вытекала двойная истина: народ почитал Брута, но сожалел о Цезаре.

Тем временем сенат собрался в храме богини Земли, и там Антоний, Планк и Цицерон предложили всеобщую амнистию и призвали всех к согласию. Сенат не только издал указ, по которому заговорщикам обеспечивалась полная безопасность, но и выказал намерение подготовить закон о предоставлении им почестей.

Приняв такое постановление, сенат разошелся, а Антоний отправил своего сына на Капитолий в качестве залога заговорщикам, которые собрались там, как бы поручая себя защите Фортуны.

Когда все собрались вместе, вновь было объявлено о примирении: все обнялись; Кассий отправился ужинать к Антонию, Брут – к Лепиду. Остальные заговорщики разошлись кто куда, к своим друзьям или просто знакомым. При виде всего этого каждый счел, что дело уладилось, что Республика восстановлена и ей ничто не угрожает. Но в расчет не приняли народ.

На следующий день, с раннего утра, сенат собрался снова, и в самых возвышенных выражениях поблагодарил Антония за то, что он задушил гражданскую войну в самом зародыше; Брута тоже засыпали похвалами. Затем распределили провинции: Бруту достался остров Крит; Кассию – Африка; Требонию – Азия; Цимберу – Вифиния, и Бруту Альбину – Циркумпаданская Галлия.

Тем временем в городе потихоньку пошли разговоры, что существует завещание Цезаря; это завещание, как говорили, было написано им в сентябре прошлого года в загородном имении в Лавикании; и опять же говорили, что, запечатав его, Цезарь доверил его на хранение старшей весталке. Этим завещанием он назначал трех наследников.

Этими тремя наследниками были три его внучатых племянника. Первым был Октавий; он один получал три четверти наследства. Вторым был Луций Пинарий, а третьим – Квинт Педий; каждый из них получал по одной восьмой имущества Цезаря. Кроме того, он усыновлял Октавия и давал ему свое имя. Он назначал многих своих друзей, – и почти все они были его убийцами, – опекунами над своими сыновьями, если таковые будут. Он называл Децима Брута, – того, кто приходил к нему домой, – своим наследником во второй очереди, и завещал римскому народу свои сады над Тибром, и еще по триста сестерциев каждому гражданину.

Вот какая молва ходила в народе, и порождала определенное волнение.

Другой причиной волнений было приближение похорон. – Раз труп не был сброшен в Тибр, похороны должны были состояться. Сначала возникла идея провести их скрытно и без лишнего шума, но это могло вызвать недовольство народа. Кассий считал, что в связи с риском этих возмущений похороны ни в коем случае не должны быть публичными; но Антоний так упрашивал Брута, что Брут, в конце концов, уступил.

Это была вторая ошибка, которую он допустил. Первая заключалась в отстранении Антония от заговора.

Сначала Антоний прочел завещание Цезаря перед его домом. Все, что говорилось до этого на Форуме, на площадях и на перекрестках Рима, оказалось правдой. Дело кончилось тем, что когда народ узнал, что Цезарь действительно оставил ему свои сады над Тибром и по три сотни сестерциев каждому гражданину, толпа разразилась плачем и криками, выражая большую любовь к Цезарю и пылкое сожаление о его смерти.

Именно этот момент Антоний и выбрал, чтобы перенести труп из дома умершего на Марсово поле.

Там для него возвели погребальный костер рядом с гробницей его дочери Юлии, и позолоченное подобие храма Венеры-Прародительницы напротив трибуны для произнесения речей; внутри него поставили ложе из слоновой кости, покрытое золотыми и пурпурными тканями, на которое возложили военный трофей и ту самую одежду, в которой он был убит; затем, наконец, поскольку было ясно, что тем, кто понесет на этот костер подношения, не хватит и целого дня, если будет соблюдаться церемония похоронного шествия, было объявлено, что каждый может подходить без определенного порядка и по той дороге, по какой ему будет угодно.

Кроме того, с самого утра для народа были устроены погребальные игры, и в этих играх, которые давал Антоний, пели стихи, предназначенные для возбуждения жалости и негодования, и среди других монолог Аякса из пьесы Пакувия; монолог, в котором были такие слова:

Не для того ль я спас их, чтобы пасть от их руки!

И как раз среди этого разгорающегося волнения похоронное шествие тронулось в путь.

Мы видели уже столько таких грозовых дней, в которые решались судьбы народов или царств, и мы помним, каковы эти предопределенные и роковые часы, когда что-то особенное происходит в воздухе, что предшествует бунтам и революциям.

В тот день Рим совершенно не имел своего обычного лица. На храмах, расположенных по пути шествия погребальной процессии, были вывешены знаки траура; статуи были увенчаны похоронными венками. Люди проходили, мрачные, с угрозой на лицах; бывают такие лица, которые все время как будто находятся под стражей Ужаса, и проявляют себя только тогда, когда он с неистовством проносится по улицам.

В назначенный час тело подняли на носилки. Магистраты, состоящие на службе или уже оставившие свои должности, понесли пышно бранное ложе на Форум. Здесь погребальное шествие должно было сделать остановку, и на время этой остановки тело поместили на отдельно стоящее возвышение.

Когда мы говорим «тело», мы допускаем неточность; само тело было спрятано в некое подобие гроба, и вместо него люди видели восковое изображение, имеющее сходство с Цезарем, которое должно было быть изготовлено с натуры через некоторое время после его смерти. Это изваяние имело мертвенно-бледные оттенки трупа и несло на себе изображение двадцати трех ран, через которые покинула тело эта милосердная душа; душа, которая защищалась от Каски, но покорилась велениям Рока, когда эти веления были указаны ей рукой Брута.