Город пробужденный - Богуслав Суйковский

о скалу. И он ясно видел, как она врывается в разрывы между манипулами первой линии, как обтекает их с флангов и тыла, не обращая ни на что внимания. Так никогда не осмелился бы маневрировать ни один вождь, командующий регулярными войсками.

Он видел отступление римских гастатов, атаку второй линии, сумятицу, отливы и приливы сражающихся масс. Он ясно видел, как нумидийская конница врубилась в атакующую толпу, которая, однако, не рассыпалась. Напор коней был остановлен, и картина боя тотчас изменилась. Всадников, облепленных со всех сторон, хватали за ноги, стаскивали с коней, душили, разрывали на части; они слабо защищались, отступали, пока конница не рассыпалась, беспорядочно обратившись в бегство.

В двух местах, где римские ряды отступали быстрее всего, сумятица боя достигла уже машин. Рухнул какой-то онагр, загорелись гелеполи.

— Вождь! — задыхался Магарбал. — Я привел конницу! Можно ли… можно ли ударить? Помочь народу?

— Ждать! Довольно и того, что те погибнут! — коротко ответил Гасдрубал.

Как раз в этот миг римляне немного продвинулись вперед и выровняли ряды.

То же самое он ответил и Герастарту, когда тот прибежал с вестью, что собрал тысячу человек.

— Смотри! Смотри сам, что творится! Это бойня, а не битва! Сколько уже погибло!

— Но они все еще сражаются! Сейчас бросить наших людей… в самую гущу!

— Безумие! Не успеешь! Триарии! Смотри, триарии бьют! Отступать! Трубить отступление! Изо всех сил! Обслугу к машинам! Прикрыть отход наших!

— Но, вождь! Триариев остановили! Смотри! Молох, не поскупись на милость! Наши идут вперед!

— Но здесь, о, здесь они отступают! Трубить! Всеми силами преисподней, трубить изо всех сил! Иначе никто не спасется!

Дисциплина взяла верх, и стражник над великими воротами затрубил в трубу. Неровно, хрипло, словно у него не хватало сил и пересохло в горле, но затрубил. Сигнал подхватили другие стражники, все громче, яростнее, настойчивее.

Внезапно подул долгожданный восточный ветер и донес эти звуки, отчетливые и понятные, до сражающихся. Солдаты регулярных отрядов, что пошли вместе с народом, кто вперемешку с толпой, кто инстинктивно сбившись в группы, услышали первыми. Внушенное послушание, дисциплина, приобретенная за два года службы, сделали свое дело. Солдаты начали отступать.

Этого хватило, чтобы боевой порыв толпы иссяк, а когда схлынуло безумное возбуждение, люди увидели, что почти безоружны перед наступающими римскими рядами, что земля вокруг усеяна телами сограждан, что триарии сражаются длинными гастами, холодно, спокойно, идя стеной.

В пылу сражения они не видели, что и на римской стороне лежат многочисленные убитые и тяжелораненые, что ряды их поредели, что в бой уже брошены последние резервы, что достаточно было бы еще одного-единственного усилия!

Отрезвление после недавнего исступления немедленно переросло в панику. Долетавший от стен настойчивый, призывный звук труб развеял чары, что пали на толпу и бросили ее в атаку. Теперь они дрогнули, очнулись, начали отступать. Еще мгновение — и вся толпа, с воплем почти таким же оглушительным, как и прежде, когда она требовала мести, — хлынула к воротам.

Они тут же запрудили проходы, спихивали друг друга в рвы, в панике дрались за доступ к воротам, топтали падающих и слабых, выли, скулили.

Кадмос и другие вожди с величайшим трудом сдерживали солдат регулярных отрядов и храбрейших из народа, медленно отступая и прикрывая бегство. Но погони не было. Второй легион, на который пришелся самый сильный удар, понес такие огромные потери, что был неспособен к дальнейшим действиям. В манипулах гастатов из шести шеренг осталась одна, в лучшем случае — две неполные. Погибли почти все центурионы первой линии, были ранены оба трибуна. От принципов и триариев не осталось и половины.

Сципион, который не присутствовал при приказанном им, но все же отвратительном убийстве пленных и метании их голов из тяжелых машин, встрепенулся при вести о внезапной атаке карфагенян, но не успел организовать третий легион, оставленный для обороны вала, и прежде чем из бегущей нумидийской конницы удалось собрать какую-то силу, бой в поле уже затихал.

— Вождь, мы взяли около двухсот пленных. Среди них несколько десятков женщин, — доложил хмурый и потрясенный трибун Марк Огульний, снова раненный. — Что прикажешь?

— Обезглавить, и головы немедленно бросить на стены! — холодно приказал консул.

Претор Тит Корнелий Косс, командовавший акцией по умерщвлению пленных и только что прибывший с докладом, тихо рассмеялся:

— Не торопись с этим, трибун. Каждую из этих пленниц уже насилуют целые толпы. Позволь нашим людям немного развлечься после такого боя. А вообще, вождь, не лучше ли было бы из этих пуниек создать лупанарий? Наши солдаты очень уж изголодались по женщинам.

— Пусть завоюют этот город, и у них их будет в избытке! Приказываю этих женщин обезглавить немедленно!

— Пленные! Есть пленные? — лихорадочно спрашивал Гасдрубал офицеров, прибывавших на вершину башни. Они сходились медленно, хмурые, сломленные.

— Их около двухсот! А могло быть несколько тысяч! — мрачно начал старый сотник, но вождь прервал его:

— Вести их в храм Молоха! На жертву! Умилостивить явный гнев бога! Пусть жрецы назначат день и требуют, чего захотят!

Кериза, вся в пятнах крови, еще с мечом в руке, протиснулась сквозь толпу офицеров. Она крикнула голосом, срывающимся от переутомления:

— Вождь! Меня послал Кадмос! Он умоляет… Еще можно… Если ударить всеми силами… Конницей!

— Он совсем обезумел! Отступать за ворота и закрывать! Немедленно закрывать!

Женщина овладела собой, глубоко вздохнула и отбросила волосы, падавшие на глаза. Она заговорила другим, непривычно грозным и спокойным тоном:

— Войско хочет знать, кто отдал приказ к отступлению! Еще мгновение, еще одно усилие, и римский строй был бы прорван!

— Я! — невольно ответил Гасдрубал и, сам того не заметив, начал оправдываться: — Триарии ударили! Понимаешь? Это была бы уже бойня, а не битва!

— Я знаю, что они ударили! Я сама убила двоих! Их длинные копья в толчее мало что значат!

— Ты не знаешь, что говоришь! Я спас тысячи, которые пали бы в этом бою!

Кериза смотрела страшным взглядом на побледневшего, потрясенного вождя. Она медленно проговорила:

— Я не скажу этого войску! Я скажу, что стражник ошибся! Что его уже нет в живых! Не может войско и народ проклинать вождя! Ибо ты, может, и спас сегодня жизнь тысячам, вождь, но как бы не оказалось, что ты обрек на гибель весь город! Этого не исправит жертва из римских пленных!

— Эта женщина сошла с ума! — ревностно выкрикнул кто-то из офицеров.