Фрэнк Йерби - Сарацинский клинок

Пьетро посмотрел на девушку. Он помнил тот день на базаре. В его воображении вспыхнула во всех деталях картина ее обнаженного белого тела, ослепительного в ярком свете египетского солнца. Он хорошо это помнил. Он был одинок, и уже более года ни одна женская рука не прикасалась к нему. А он был сицилийцем, и в его жилах кипела горячая кровь.

Но в следующее мгновение он вспомнил Ио на базарной площади в Иеси. Слезы на ее глазах. Он подумал об Элайн – в нем текла сицилийская кровь, согретая солнцем Палермо, но он обладал и острым ощущением добра и зла, исконным итальянским стремлением к умерщвлению плоти. Аскет и распутник вечно сражались между собой в его гибком теле. Обезьяна и ангел.

Зенобия была прекрасна. Она была более чем прекрасна. В ней чувствовался странный огонь, и у него возникло ощущение, что если он дотронется до ее тела, то это прикосновение сожжет его. В ней не было судорожного телесного голода, двигавшего такими женщинами, как Иветта, как – приходилось признать – Элайн. Зенобия, подумал он, женщина с головы до ног, и эта медлительная чувственность в ней совершенно естественна, чиста и прекрасна… Мужчина, которого она полюбит, погибнет из-за нее, но, умирая, он будет благословлять Бога за то, что жил. Но я не могу. Элайн никогда не узнает, никто не узнает, но я не могу, потому что это не может стать преходящим, чем-то случайным, наслаждением, которое можно купить у уличной девки на час или на ночь. Я здесь в рабстве, но ум мой и мое сердце свободны. Если же я буду обладать ею, я действительно стану рабом и никогда не избавлюсь от телесного голода. Мною будет управлять похоть, пока все, что Бог вложил в меня, мое достоинство и ощущение правоты, не умрут во мне малыми жертвами, принесенными на алтарь потребностей моего тела.

– Ну, что? – спросил шейх Ахмад.

– Пожалуйста, господин, – прошептал Пьетро. – Я человек не вашей веры. Нам запрещено иметь не одну жену или даже содержанку. Я от всего сердца благодарю тебя, ибо она так прекрасна, но…

Серо-карие глаза Зенобии расширились. В них что-то мелькнуло. Нечто похожее на боль.

– Я не стану давить на тебя, – сказал аль Муктафи. – Возможно, есть какая-нибудь другая женщина, которую ты предпочитаешь?

– Нет, – тихо ответил Пьетро. – Нет другой женщины.

Пьетро заметил, что, когда Зенобия уходила вместе с Юсуфом, она торопливо что-то сказала этому огромному негру, и тот кивнул. Однако, живя в гареме шейха, она имела весьма мало шансов тревожить Пьетро.

Но он не знал, с кем имеет дело. В ту же ночь Юсуф, главный евнух, пришел в его комнату.

– Господин, – сказал он, – госпожа Зенобия хочет поговорить с тобой.

Пьетро уставился на него.

– Где она?

– В саду, – ответил Юсуф.

– Ты… ты вывел ее из гарема? – удивленно спросил Пьетро.

– Да, господин.

– Почему, Юсуф? Во имя бороды пророка, почему?

– Она оказала мне большую услугу, господин. Я ни в чем не могу отказать ей.

Пьетро всмотрелся в его большое черное лицо.

– И тем не менее, – сухо произнес он, – ты готов был забить ее до смерти.

– А какой выбор был у меня, господин? – удивленно спросил Юсуф. – Если бы я отказался, господин Харун обрек бы меня на такую смерть, какой не позавидовал бы и шайтан.

– Понимаю. А что за услугу она тебе оказала, Юсуф? – спросил Пьетро.

– Она уговорила шейха взять моего маленького сына в пажи. И шейх относится к нему очень хорошо. Моя жена умерла. Ребенок голодал.

– Твой сын? – удивился Пьетро. – Но, Юсуф, разве это возможно?

– Я не всегда был евнухом, – грустно сказал Юсуф. – И я понимаю, что такое любовь, и сочувствую тем, кто любит…

– О Боже! – вырвалось у Пьетро. – Разве ты не знаешь, что эта глупость может стоить всем нам жизни… даже тебе?

Негр пожал плечами.

– На все воля Аллаха, – спокойно сказал он. – Разве мы можем вмешиваться в нее?

– Я не хочу умирать! – сказал Пьетро. – У меня есть жена, я хочу увидеть ее…

– И это тоже в руках Аллаха, – отозвался Юсуф. – Но, господин, не опасайся. Я буду на страже, и никто не увидит вас. Она ждет тебя, господин…

– Святой Боже! – пробормотал Пьетро и последовал за Юсуфом в сад.

Зенобия стояла там.

– Я пришла поблагодарить тебя, – прошептала она. – Ты был очень добр. Ко мне давно никто не был добр, особенно в ущерб себе. А потом…

– Да? – помог ей Пьетро.

– Сегодня днем шейх предложил тебе меня в качестве подарка. Я уже начала сердиться. Понимаешь, мой господин, если бы ты принял его предложение, то разрушил бы все, что было до этого, – даже раны, которые ты получил вместо меня… Но ты заколебался. Ты стал продумывать все в уме. Я почти слышала, как ты раздумывал. Как я могу, думал ты, отказаться от нее так, чтобы не оскорбить ее чувства?

Пьетро чуть не расхохотался, но удержался.

– Ну и что? – спросил он.

– Пока ты думал, я следила за тобой. Я еще раньше поняла, что ты человек справедливый. Я заметила это в тот день, когда шейх купил меня. Из всех, кто был с ним, только у тебя я обнаружила честное и доброе лицо. Тебе потребовалось сегодня так много времени, чтобы решиться! Прежде чем ты заговорил, сердце мое закричало: “Пусть он скажет “да”! О Боже, пусть он скажет “да”!”

Пьетро взял ее за руку.

– Прекрасная Зенобия, – мягко сказал он, – все это прихоть, и ты это знаешь. Поскольку я был добр к тебе, ты позволила своему воображению разыграться. Подумай сама – если бы ты увидела меня на улицах Константинополя, ты даже не повернула бы головы, чтобы глянуть на меня еще раз. Я мал ростом и некрасив, и…

– Нет! Не говори о себе таких слов. Ты мал ростом, это правда, но леопард тоже не большой. У тебя удивительное лицо, спокойное и печальное, и большие темные глаза, которые, кажется, все время горюют о людской жестокости. Я думаю, что ты можешь читать в моей душе. Пьетро, дорогой, неужели ты не понимаешь? Всю мою жизнь, с самого детства, мужчины хотели меня – и брали меня – зачем мне обманывать тебя? – но брали грубо, похотливо. Я для них была вещь, которую используют. А ты посчитался с моими чувствами, я оказалась для тебя живым существом, женщиной, которая дышит, у которой есть сердце, способное испытывать боль, н ум, чтобы выбирать. Ты это понимаешь? Ты понимаешь, что это значит для меня?

– Да, – прошептал Пьетро. – Я понимаю…

– Говорят, что у меня глаза, как у сокола – дикие, полные ненависти, непримиримые. Это правда, я действительно такая. Но я могу быть нежной, Пьетро. Я могу научиться этому у тебя. Я могу научиться у тебя доброте. И я хочу быть хорошей! Я хочу любить тебя, ласкать тебя, оказывать тебе мелкие услуги, подносить тебе вино, хлеб и соль. Я могу играть тебе на лютне и даже немного петь. У меня небольшой голос, который люди называют приятным. Я могу укутывать твою голову, когда она болит, намазывать тебя благовонными маслами. За всю мою жизнь никто не делал меня счастливой. А ты можешь, мой господин. Разве не странно, что я жажду таких простых вещей, которые большинство женщин принимают как должное, хотя я никогда не испытывала их?