Крис Хамфрис - Джек Абсолют

Луиза покачала головой.

— О, Джек. Это ведь я сказала фон Шлабену, что ты взял трафарет. А он мог передать Андре.

— Я так и подумал, — промолвил Джек и, поскольку этот вопрос не давал ему покоя даже здесь, в камере, спросил: — Он ведь руководил твоими действиями с самого начала, да? Еще до Квебека?

— Нет. Он открыл мне, что является «Катоном», в последний вечер на «Ариадне». После обеда у генерала, когда ты увидел, как он взял меня за руку.

— Помню. Ты засуетилась, но потом придумала историю о том, что он был твоим воздыхателем в Лондоне, а заодно не преминула указать мне на мои былые любовные похождения.

— Да, так оно и было.

Джек помедлил, но не смог не задать следующего вопроса.

— Ты рассказывала ему про нас?

— Нет, Джек. Об этом я ему ничего не говорила. Я думала, — она вздохнула, — я думала, что кое-что могу удержать и при себе. К тому же по прибытии мы не так уж много общались: он отбыл к Сент-Легеру, а затем сюда. Но потом, — она прикусила нижнюю губу и на миг отвела глаза, — после того, как мы с тобой... Я рассказала ему все. Прости. Прости, но я не знала, каков будет твой выбор. Не предашь ли ты меня.

— Ты не знала?! Да как ты могла не знать?

— Я была сбита с толку. Всем: своими чувствами, тем, что мы... стали близки.

Неожиданно ее глаза блеснули.

— Прошу не забывать, сэр, что в отличие от некоторых я имела мало опыта в подобных вопросах. В то время как ты... О твоих любовных похождениях сочиняли пьесы!

Он улыбнулся: сейчас она говорила как наивная провинциалка.

— А ты, выходит, приняла сценический образ за настоящего Джека Абсолюта? Я все понял, мадам. Понял и простил.

Он посмотрел на Луизу и, убедившись, что она встретила его взгляд, кивнул.

— Да, да, Луиза. Фон Шлабен и все прочее. Все прощено.

— Но ты умрешь из-за этого!

Наивная провинциалка исчезла.

— Ну, — улыбнулся Джек, — смерть из-за любви — не самая страшная участь. Я подумывал и о худшем конце. Я староват для роли Ромео, хотя Спрэнджер Барри, который исполняет эту роль в «Ковент-Гарден», старше меня на двадцать лет. И все-таки жаль, что у нас нет фиала с ядом или кинжала. Мы могли бы испортить им сегодняшнее представление.

— Не я, — отозвалась она с легкой дрожью в голосе, вскинув подбородок. — Я должна показать им, как умирают настоящие патриоты.

И снова в их камеры вошла смерть: снаружи, словно отозвавшись на ее слова, забил барабан. До их слуха донесся топот солдат, маршировавших к площади. Куранты отбили четверть часа.

Она снова склонила голову и настойчивым тоном спросила:

— Ты веришь в рай на небесах, Джек?

Он помедлил, не зная, что сейчас больше к месту: признание в собственном неверии или слова утешения. Не дождавшись ответа, она продолжила:

— Дело в том, что я — верю. Я много размышляла об этом, особенно в последние дни. Небеса представляются мне совсем не такими, какими их обычно описывают: без облаков, ангелов и сонмищ праведников, восседающих одесную Господа. Нет, я вижу их как усадьбу в Вишневой долине, вроде той, где я родилась. Цветущие сады, заливные луга с густой, сочной травой, стада...

Голос ее дрогнул, на глазах выступили первые слезы. Замолчав, она уставилась вперед, в видимое только ей пространство, и Джеку отчаянно захотелось присоединиться к ней.

— А лес там есть? — спросил он и сам же ответил: — О да, я прямо-таки вижу его! Клены, дубы, березы и гикори, дающие по осени так много орехов. Ате будет жить поблизости. Он научит наших сыновей охотиться, и те будут приносить тебе и нашим дочерям добычу, оленей и куропаток.

— Нашим дочерям? — Джек разглядел на ее лице улыбку, полную шутливого возмущения. — Наши дочери, мистер Абсолют, станут ходить на охоту, научившись этому так же, как и я. На фронтире женщина должна уметь делать то же, что мужчина!

— Да, ты права, — согласился он. — И они будут такими же неуемными и красивыми, как их мать.

— Сколько у нас будет детей?

— Никак не меньше дюжины. По шесть каждого пола.

— Вот как! Я вижу, ты решил надолго занять меня делом.

— Навсегда, — откликнулся Джек, и с этим словом снова упала тишина.

Барабан неожиданно смолк, зато гомон толпы сделался слышнее. А потом снаружи, за ее дверью, послышались приближающиеся шаги. Один засов отодвинулся.

Они заберут ее первой! Боже, почему они заберут ее первой?

— Джек, — промолвила она.

— Да.

Он просунул руку в отверстие. Она протиснула пальцы ему навстречу. Дыра была очень узкой, но они старались изо всех сил. И вот, когда они уже почти отчаялись, когда уже звякнул отодвигаемый засов, чудо свершилось. В последний момент кончики их пальцев соприкоснулись.

— Пора! — безжалостно прозвучал громкий, настоятельный голос тюремщика.

Пальцы разъединились, заскрипел отодвигаемый стул. Блеснули подбираемые зеленые юбки (опять зеленое! разве он не остерегал ее?), и Луиза вышла.

Тюремщики оставили дверь открытой, и Джек, сев, отрешенно уставился в пустое пространство, в тот самый воздух, который должен был вскоре принять ее. Луиза Риардон пропала из виду, и мир для Джека опять свелся к звукам.

Вновь зазвучал барабан. Он отбил сигнал, и толпа смолкла. Тишина висела над площадью до того момента, пока не распахнулась дверь тюрьмы. Площадь взорвалась ревом, который тут же стих, сменившись приглушенным гулом. Перед взорами собравшихся в простом, но безупречно элегантном, вызывающе зеленом платье появилась Луиза Риардон. Ворота тюрьмы выходили прямо на эшафот.

Не в силах сидеть на месте, Джек вскочил и заметался от стены к стене. Он поклялся Бургойну увидеть смерть «Диомеда», но нарушил эту клятву.

И все же он мог слышать, как она умирает, и это оказалось гораздо хуже. Джек хотел было заткнуть уши и оградить себя от звуков, разносившихся эхом по всей темнице, но, едва подняв руки, тотчас опустил их снова. Ибо Луиза еще была жива, она находилась всего несколькими футами ниже его, и единственной связью между ними теперь оставался звук. Звук ее шагов, легких и уверенных, точно такой же, какой слышал он на палубе корабля, когда она шла, чтобы позвать его к ужину. Потом он услышал ее голос, столь же твердый, как и походка.

— Боже, благослови Революцию!

Толпа загудела. Новые звуки были негромкими — шелест и трение: натянутый на голову мешок, путы, стянувшие запястья, веревка, переброшенная через перекладину. На миг все снова стихло, а потом начали звонить куранты. Их бой поверг Джека в неистовство, заставив снова и снова кружить по камере, в отчаянии бросаясь на стены.

Куранты умолкли. Джек замер. Донесся звук падения, общий вздох толпы, щелчок натянувшейся веревки и скрип перекладины, принявшей на себя вес человеческого тела. Стон Джека потонул в сотне других, как будто он стоял в толпе на площади или эта толпа находилась с ним рядом, в темнице. Он упал на койку, скатился с нее на пол. Тьма застила ему глаза, руки его молотили воздух, ударяли в стены, хотя сам он этого не чувствовал.