Крис Хамфрис - Французский палач

«Богу угодно, чтобы я это сделал, — подумал Генрих. — Господь привел меня сюда, где оказалась рука ведьмы. А где она, там и мои враги. И они — враги Господа»…

Джанук остался слушать, как обсуждают детали штурма. Сквозь шум дождя он разобрал достаточно, чтобы узнать: в одиннадцать часов у дальней стены города начнется ложная атака, которая отвлечет внимание защитников. А спустя час вместе с Генрихом по потайному ходу в Мюнстер войдут четыреста солдат. Немец возьмет всех своих людей, но большинство составят добровольцы. Офицеры стараются не попасть в первую волну атаки, а простые солдаты, наоборот, часто в нее рвутся. Там опаснее всего, но и возможностей пограбить больше. Добыча — вот единственное, что могло их привлечь, поскольку женщины уже покинули Мюнстер.

Когда совещание закончилось, янычар выскользнул из своего укрытия и вернулся туда, где Хакон с Фенриром прятались у повозки маркитанта.

— Значит, мы станем добровольцами, — сказал скандинав. — Пойдем на штурм, чтобы защитить Жана, когда этот дьявол попытается его захватить.

— Сколько раз ты уже сражался с фон Золингеном? — Джанук смотрел вниз и трепал Фенриру уши.

— Э-э… раза три, — отозвался Хакон. — Та засада в холмах, потом переулки в Тулоне и… ну, в Сиене. Но про это ты знаешь: ты там был.

— Был. Но сражение было суматошное, он мог увидеть меня только мельком. И потом… — Джанук провел рукой по своей темноволосой голове. — Волосы у меня черные, усы — тоже. Не думаю, чтобы он узнал меня под закрытым шлемом. А вот тебя…

Хакон вскинул голову:

— Думаешь, я позволю тебе идти выручать Жана одному? Я ему нужен!

— Ты ему нужен живым. Подумай, парень! Этот джинн моментально тебя узнает. И чем ты поможешь Жану, когда твоя голова покатится на землю? — Хорват положил руку на громадное плечо товарища. — Я пойду в город. А потом Жан, Фуггер, Бекк — если он, конечно, там — и я, мы вместе выйдем из города. Будем спешить. Вот тогда ты нам и понадобишься: ты, твой топор и лошади, чтобы можно было ускакать.

Хакон немного помолчал, яростно почесывая бороду. Всего один день в лагере, а он уже подхватил вшей!

— Ладно, — выговорил он наконец. — Мы с Фенриром будем ждать тебя. Но если на рассвете ты не явишься, мы пойдем в город и выволочем тебя за пятки!

— Заранее напялю лишние штаны! — крикнул Джанук через плечо, направляясь к лошадям и вещам, чтобы подготовиться к штурму.

Немного позже Хакон снова приблизился к нему.

— Я тут кое о чем подумал, — начал он.

— Да защитит нас Аллах! — рассмеялся янычар, однако при виде мрачного лица товарища быстро замолчал.

— Я знаю, почему я иду за французом, Джанук. Я дал клятву хранить ему верность до тех пор, пока он не закончит свою миссию. Но почему ты по-прежнему с нами? Почему рискуешь жизнью ради этого дела?

Этот вопрос сам хорват уже себе задавал.

— Так угодно Аллаху. Без Жана Ромбо я остался бы на галерах. Так что я каким-то образом к нему привязан. Пока.

— Пока?

— Ничто не бывает вечным, дружище, мы оба это знаем. Миссии оказываются невыполненными, верность отдается другим. Так принято у наемников. Пока моя верность принадлежит моим товарищам. Я вас не предам.

— Ну что ж, годится. — Гигант мимолетно улыбнулся. — До встречи.

Провожая взглядом громадную фигуру Хакона, Джанук позволил себе ненадолго задуматься о происходящем.

Что бы ни говорили эти протестанты, но будущее не предопределено заранее — в этом Джанук был уверен. Будущее — это лист пергамента, который ожидает прикосновения пера летописца. А сейчас там написано, что Джанук приложит все силы, чтобы помочь Жану вырваться из мюнстерского безумия. Но в конечном счете он поможет и самому себе. Хорват часто слышал, как Фуггер похвалялся богатством своей семьи. Не подлежало сомнению, что часть этого богатства нынешней ночью будут выносить из города.

— Да ведет меня Аллах, — пробормотал Джанук себе под нос. — Может быть, найдется способ послужить друзьям и получить от этого выгоду!

Глава 6. ШТУРМ МЮНСТЕРА

Жан Ромбо дрожал от холода в пустом винном погребе, который служил земной тюрьмой небесного царства царя Яна. Сопровождая стражников, которые тащили Жана вниз, Мейкпис выкрикивал приказы и оскорбления, как того требовала его должность. Однако у двери тюрьмы ему удалось бросить Жану какие-то лохмотья, чтобы он прикрыл свою наготу. Жалкие тряпки почти не спасали от холода, который усугублялся тем, что сердце француза сковал лед.

Он сидел связанный: руки у щиколоток, голова — на коленях. Однако не тугие веревки заставляли его громко стонать. Избивавшие его стражники были неопытными учениками в школе страданий, и причиненная ими боль была поверхностной. Его терзала мысль о том, что рука Анны снова оказалась у врагов, снова стала средоточием фантазий безумца.

Где-то далеко слышались раскаты. Гроза, которая собиралась весь день, наконец разразилась. Уронив голову на колени, Жан поддался такому отчаянию, какого не испытывал с того момента, как очнулся в клетке виселицы. Радость последних месяцев, дружеское присутствие Фуггера (как мысли о нем сжимали ему сердце!), Хакона и Джанука, даже та любовь, которую он нашел с Бекк, — все это теперь представлялось ему отходом от его истинной цели.

«Мне не следовало втягивать других, — думал он. — Мне следовало отправиться за Чибо одному. Зачем я позволил этим людям присоединяться ко мне? Зачем стал их предводителем? Это было трусостью. Нет, хуже: это было предательством. Я предал ту единственную вещь, которую нашел истинной и живой в мире лжи и смерти».

Не слыша ничего, кроме отдаленных раскатов грома и ровного стука капель, стекавших с грубо отесанных стен, Жан не замечал хода времени. На стене за дверью его камеры горел факел, бросая неровные блики света сквозь решетку, вставленную в маленькое окошко двери. Однако Жан уже успел увидеть все, что ему было нужно. Он давно убедился в том, что камеры смертников не нуждаются в подробном осмотре. Каждая новая оказывалась подобием предыдущей.

Он был уверен, что не засыпал, однако пришедший к нему Мейкпис сообщил, что уже почти полдень.

— Ты словно осиное гнездо разорил, друг мой, это точно. — Мейкпис велел охранникам уйти, распустил путы, связывавшие Жана, и достал немного заплесневелых сухарей и затхлой воды. Пока Жан ел и пил, Мейкпис продолжал: — За всю осаду я не видел их такими воодушевленными. Псалмы, выкрики, видения. Его Дуралейство убедил всех в том, что это — знак освобождения, и ее, и его.

Жан продолжал молча жевать. Мейкпис сел рядом с ним на корточки и вытащил из кармана куртки немного вяленого мяса.