Кавказская слава России. Время героев - Владимир Александрович Соболь

увидел, как из порохового дыма вымахнул всадник и понесся вдоль склона, уходя за скалу. Бек понял, что Атарщиков жив, и не хотел подставляться под его пулю. Новицкий вскрикнул и пустился бежать.

– Вниз! – заревел Семен, корчась и зажимая рану. – Вниз! Там наши лошади! Вниз скачи, скалы его отожмут от гребня!

Новицкий бежал по склону, прыгая через камни, а вслед ему летел мощный голос казака, пытавшегося перекричать боль:

– Убей его, Александрыч! Убей мерзавца! Убей!..

В самом деле, дальше под самым гребнем стояли мощные ряды скальных выходов, и подняться наверх конному не было возможности. Склон же, по которому скакал Новицкий, выполаживался к речной долине. Река, помнил Сергей, вытекала из горного озера, лежавшего синим зеркалом под перевалом. Если бы абрек решил уходить вверх, он был бы хорошо заметен в безлесной местности – черный всадник на белой лошади. Но сколько Сергей ни обшаривал глазами местность, ничего не двигалось, никто не скакал ни в каком направлении.

«Да и вряд ли Абдул-бек станет спасаться бегством от такого противника, как я, – подумал Сергей. – Скорей всего, он свернул и спрятался за какой-нибудь складкой, неровностью. Уложил коня и выцеливает неразумного русского». Мелькнула мысль – вернуться, но тут же пропала. Слишком много людей погибло из-за знакомства с ним, Новицким, чтобы он еще трусил и прятался. Он положил винтовку поперек седла и поехал шагом, напрягая зрение и слух.

Он спустился со склона и поехал параллельно руслу реки, направляясь вверх по течению. С его стороны тянулась широкая галечная отмель, правый же берег поднимался гораздо круче, и там тянулись редкие холмики, за которыми знающий человек вполне мог ожидать засаду. «Ты кожей должен чувствовать человека, который тебя выцеливает», – вспомнил Новицкий слова Зейнаб, и воспоминание укололо сердце, будто кинжалом. И вдруг он почувствовал, что левую щеку будто бы обожгло, словно свечкой или же серником. Не рассуждая, он наклонился к гриве лошади, и тут же услышал, как свистнула пуля над головой. Облачко дыма над грядой показало ему, где притаился враг. Сергей тут же направил лошадь в реку, чтобы не дать противнику времени перезарядить винтовку. Но и бек, понимая маневр врага, выскочил из-за укрытия и быстро помчался ему навстречу. Он то и дело заставлял Белого поворачивать, в одну сторону, в другую, свешивался то на левый бок, то на правый. Новицкий остановил лошадь еще на отмели и, приложившись, ловил мушкой ловкого абрека, который, казалось, двоился в прицеле. Когда же Белый остановился на миг, Сергей потянул спуск, курок сухо щелкнул – осечка. Новицкий схватился за шашку, и тут бек пустил коня вскачь. Стволом ружья он отразил удар Новицкого, а прикладом выбил противника из седла. Сергей покатился на гальку. Дыхание перехватило, и последнее, что он увидел: огромное копыто своей же лошади, закрывшее от него весь дневной свет, весь мир.

Очнувшись, он понял, что полулежит, прислонившись спиной к валуну. Напротив, на таком же камне, сидел Абдул-бек, поигрывая плетью.

– Очнулся, русский? – спросил он, заметив, как поднялись веки Новицкого.

Сергей не стал отвечать. Он разглядывал ногу бека: ступня прижималась к камню как раз на линии, до которой поднималась вода. Сверху камень был серого цвета, снизу темного и казался влажным; также, подумал Новицкий, разделяются, наверное, жизнь со смертью.

– Ты меня слышишь, русский? – повторил белад.

Новицкий посмотрел за его спину, где по колено в воде ходили две лошади: белая и гнедая. Подумал и поднял взгляд.

– Почему ты меня не убил?

– Успел бы зарядить снова винтовку, убил бы. А когда ты осекся, подумал – зачем торопиться?

Он помолчал, а Новицкий скосил глаза на свой пояс. Ножны кинжала были пусты.

– Не торопись, – усмехнулся бек, заметив его движение. – Человек живет только однажды. И умирает всего один раз. Но одни легко, другие же очень трудно. Я знаю – ты храбрый. Ты хотел бы быструю смерть – пулю, кинжал или шашку. Но я решил, что ты будешь умирать долго.

Иных слов Новицкий не ждал. Но отчего-то уже не испытал того животного ужаса, что охватил его при первом разговоре с беладом. Только усталость чувствовал он, только пустоту внутри когда-то живого тела. Абдул-бек поднял с гальки кинжал, тот самый, что когда-то подарил Сергею Атарщиков, и подошел к Новицкому. Тот смотрел на приближающегося белада с безразличием, удивлявшим его самого. «Боюсь ли я боли? – спросил он себя и ответил решительно: – Больше я уже ничего не боюсь. Ни боли, ни смерти, ни даже этого рябого убийцу… Я не смог защитить друзей, я не сумел даже отомстить за их гибель. Что же мне до того, что случиться теперь с моим телом…» Новицкий поднял глаза к небу, скользнул взглядом по темному диску солнца, которому было решительно все равно, что творили внизу несчастные люди. И вдруг словно услышал сверху тихий голос Зейнаб.

– Добыча набега станет добычей набега, – повторил он слова любимой.

Губы его едва шевелились, но Абдул-бек, кажется, услышал его и понял. Он перехватил рукоять кинжала, так, чтобы уместились обе кисти, размахнулся, подняв оружие выше папахи, и, припав на колено, опустил с силой. Отточенное лезвие вошло между раскинутых ног Новицкого, едва не разрезав ему промежность; мелкие камешки, брызнув в стороны, посекли щеку. Оставив кинжал, бек тут же вскочил на ноги.

– Я решил – ты будешь умирать долго, – повторил жестокий абрек. – День, пять, десять дней, двадцать, тридцать…

– Я столько не выдержу, – предупредил Новицкий врага.

Абдул-бек словно бы его не услышал.

– Ты будешь жить. Ты будешь жить долго. И каждый день своей жизни ты будешь помнить: что ты сделал мне и что я сделал тебе. Я, Абдул, сын Джамала, муж Зарифы, отец Латифа и Халила, я приговариваю тебя к такой жизни. К жизни, которая может быть хуже смерти. И если мы с тобой встретимся еще на горной тропе, пусть Аллах отведет мою руку.

Он отвернулся, подошел к гнедой лошади, повел ее за собой и вложил поводья в руку Новицкого.

– Ты не ранен и не поломан, только ушибся. Передохни, соберись с силами и возвращайся. Оружие твое с той стороны камня. Но я думаю, что ты не будешь стрелять мне в спину. Это не в обычаях русских.

Он медленно поднялся в седло, собрал поводья, но обернулся.

– Там лежит мой нукер, Дауд. Он, наверное, уже умер. Не трогайте его, не калечьте. Я заберу тело ночью.

Новицкий смотрел ему вслед, а когда бек поднялся на берег и исчез за холмиком, поднял голову вверх, закрыл глаза,