Евгений Шалашов - Десятый самозванец

— Еще как! — усмехнулся канцлер. — Большинство наших прибалтийских владетелей утеряло документы либо во время Ливонской войны, либо во времена Смуты. Но, — с сожалением вздохнул старик, — ее величество слишком хорошо относится к дворянству, чтобы заставить его доказывать свое происхождение. Хотя я и считаю, что рано или поздно такая ревизия произойдет.

— Особенно если придет новый король, которому будут нужны верные люди. А любая верность хороша, когда за нее платят, — завершил Акундинов мысль канцлера.

— А знаете, господин Синельсон, — хмыкнул старик, рассматривая Тимоху так, будто бы впервые его увидел, — вот сейчас я думаю, а может, вы действительно сын царя? Ведь мыслите-то вы по-государственному…

Тимофею, конечно, была приятна похвала всесильного канцлера, но больше интересовало другое:

— Если королева возведет меня в дворянство, то я должен буду служить шведской короне, — забеспокоился он. — В России дворянин обязан нести за жалованную землю ратную службу. И сам должен в походы ходить, и людей выводить.

— О, тут вы не должны волноваться, — успокоил его канцлер. — Благодаря реформам покойного короля в Швеции уже не собирается ополчение. Армию мы набираем из волонтеров и рекрутов. Деньги на их содержание отпускает казна. А дворянин волен служить или не служить. Однако, — сделал Оксенштерна паузу, — став шведским дворянином, вы уже не сможете претендовать на русский престол.

— Почему? — удивился Тимофей. — Что плохого в том, что шведский дворянин станет государем всея Руси?

— Прежде всего, став шведским дворянином, вы станете подданным королевства Швеции. Собственно, первый шаг вами уже сделан. Насколько я знаю, вы недавно приняли лютеранство?

Акундинов кивнул. Действительно, по приезде в Стокгольм первое, что он сделал после приема у королевы, — обратился к ближайшему пастору (или патеру, как там его?), потому что был уверен — рано или поздно о его переходе в католичество стало бы известно…

— Ну а поскольку вы становитесь подданным иноземного государства, — невозмутимо продолжил канцлер, — то по законам вашей страны вы не можете стать ее государем.

— Это еще почему? — изумленно спросил Акундинов.

— Потому, — объяснил ему старик, — что первое решение, принятое в России на Земском соборе тысяча шестьсот тринадцатого года…

— Когда Мишку Романова на престол выбирали, — косо усмехнулся Тимофей, перебивая собеседника.

— На Соборе, что был созван в Москве для выборов нового царя, — терпеливо продолжил канцлер Швеции, — первым решением было исключить из списка претендентов-иноземцев.

— Вот оно что… — протянул озадаченный Тимофей. — А я и не знал.

— Это было сделано для того, чтобы выбросить из списка польского королевича Владислава и нашего короля Густава. Тем не менее оно до сих пор имеет силу. Разумеется, — с насмешливой снисходительностью сказал канцлер, — если у вас будет реальная сила и власть, когда вы займете Москву и коронуетесь, то сможете отменить закон. Но в этом случае шведская корона будет рассматривать Русское государство как свою провинцию.

— Как я понял, — в раздумьях сказал Тимофей, — мне следует отказаться от королевского подарка. И, как только во мне минует необходимость, уехать вон из Швеции.

— Вы все правильно поняли, — кивнул старик, опять принимаясь за поленья, которые, прогорая, становились все меньше и меньше. — Выбор, разумеется, за вами. Но не забудьте, что русские не успокоятся. Как только королева отречется, риксдаг немедленно потребует от нового короля вашей выдачи. Вряд ли он захочет ссориться одновременно и с парламентом, и с Россией.

— Я уеду, — пообещал Тимофей, добавив: — Как только узнаю что-нибудь о судьбе своего секретаря.

— Господина Конюшевского? О, тогда не трудитесь. У вашего слуги не было письма от герцога Рокоци, потому комендант Ревеля передал его московскому дворянину Унковскому. Кажется, вы его тоже знаете?

— Еще как, — злобно усмехнулся Акундинов. — Васька Унковский, он как пес…

Этот дотошный подьячий преследовал его давно. В Ревеле он уж совсем было выследил и его, и Костку, а потом, потрясая царским письмом (сколько же этих писем-то понаписано?), потребовал от шведского коменданта их ареста.

— Кстати, а как вам удалось скрыться? — поинтересовался Оксенштерна. — Мне докладывали, что в Ревеле вас тоже задержали?

— А! — пренебрежительно махнул рукой Тимоха. — Нас в комнате заперли, где окна широкие, без решеток. Секретарь мой высоты испугался, а я стекло головой высадил да и удрал. Солдаты нас не обыскивали. И оружие, и деньги — все у нас оставалось.

— А в Нарве опять попались, — засмеялся канцлер тонким старческим смехом.

— Ну что же делать-то, — вздохнул Акундинов. — Я же не вор какой беглый, чтобы от властей-то прятаться. А приходится…

— Но все же пока не спешите уезжать. На какое-то время мы сумеем укрыть вас в каком-нибудь отдаленном поместье или в охотничьем домике, чтобы королева могла навещать вас и, скажем так, — многозначительно хмыкнул канцлер, — беседовать с вами.

Место, куда отправили Тимофея, было красивое. Он-то почему-то считал, что в Швеции везде и всюду должно быть суровое море и фьорды. Ан нет… Сосны, песок и большой ручей, куда, как говорили, любят приходить медведи и лоси. Словом, если бы верстах в десяти над лесом не торчали какие-то горы, то можно было бы решить, что ты где-нибудь в Вологодском уезде.

На прощание Кристина сказала, что не сможет навещать «русского Гамлета» в его уединении так часто, как ей хотелось бы. Дела, знаете ли… Впрочем, если бы она пообещала приезжать каждый день, то Тимофей этому и не поверил бы, так как охотничий домик располагался в дне пути от Стокгольма.

Это сооружение назвать «домиком» было сложно, ибо не у каждого боярина на Москве был такой терем. Когда Акундинов рассмотрел сооружение повнимательнее, то изрядно удивился — что же это такое-то? Прямо в центре дома прорастал огромный дуб, на который крепилась четырехскатная черепичная крыша. Вокруг ствола обвивался каменный стол с массивными табуретами. Стены были украшены головами медведей и лосей с печальными стеклянными глазами, старинным оружием, которым было впору воевать недомеркам. Постояв немного в зале и полюбовавшись на очаг без трубы, Тимоха понял, что охотничий домик напоминает ему дворец кого-то из асов — древних скандинавских богов, сгинувших с приходом христианства. Об этих богах он читал в книжке, подсунутой ему Кристиной, чтобы Тимофей не скучал…

Тимоха уж было испугался, что и жить ему придется в этом варварском убранстве, спать на каменном столе на сквозняках, но в зал вышел высокий старик в кожаных штанах, меховом жилете и деревянных башмаках. Сопровождающий гостя офицер только кивнул старику и убрался восвояси. Кажется, гвардеец был рад, что нахальный русский, сумевший стать фаворитом королевы, убрался из Стокгольма.