Александр Дюма - Изабелла Баварская

Когда герцог Бургундский узнал в человеке, шедшем ему навстречу, сына своего государя и повелителя, он несколько раз поклонился ему и опустился на одно колено. Юный Карл тотчас взял его за руку, поцеловал в обе щеки и хотел поднять, но герцог не согласился.

— Ваше высочество, — сказал он ему, — я знаю, как мне следует говорить с вами.

Наконец дофин заставил его подняться.

— Любезный брат, — обратился он к герцогу, протягивая пергамент, скрепленный его подписью и печатью, — если в этом договоре, заключенном между мною и вами, есть что-либо такое, с чем вы не согласны, мы хотим, чтобы вы это исправили, и впредь мы будем желать того же, чего желаете и будете желать вы.

— Впредь, ваше высочество, — отвечал герцог, — я буду сообразовываться с вашими приказаниями, ибо долг мой и мое желание — повиноваться вам во всем.

После этих слов каждый из них, за неимением Евангелия или святых мощей, поклялся на кресте своего меча, что готов вечно сохранять мир. Всадники, сопровождавшие дофина и герцога, тотчас обступили их с радостными возгласами «ура», заранее проклиная того, кто осмелится когда-нибудь вновь поднять оружие.

В знак братства дофин и герцог обменялись мечами и лошадьми, и когда дофин садился в седло, герцог держал ему стремя, хотя дофин и просил его не делать этого. Затем они некоторое время ехали рядом, дружески беседуя, а французы и бургундцы из их свиты, перемешавшись, следовали за ними. Потом они обнялись еще раз и расстались: дофин направился обратно в Мелен, а герцог Бургундский — в Корбей. Оба войска последовали за своими предводителями.

Два человека отстали от остальных.

— Танги, — сказал один из них приглушенным голосом, — я сдержал свое обещание. Сдержал ли ты свое?

— Да разве это было возможно, мессир де Жиак? — ответил Танги. — Ведь он с головы до ног закован в железо! Да еще такая свита! Однако уверяю вас, прежде чем кончится этот год, мы найдем более подходящие обстоятельства и случай поудобнее.

— Да поможет нам дьявол! — воскликнул де Жиак.

— Прости меня, Господи… — прошептал Танги.

Оба пришпорили лошадей и разъехались: один поскакал вдогонку за герцогом, другой — за дофином.

В этот же день, вечером, над тем самым местом, где встретились дофин и герцог Бургундский, разразилась сильная гроза, и молнией разбило дерево, под которым они поклялись друг другу сохранять мир. Многие увидели в этом дурное предзнаменование, а иные даже открыто говорили о том, что мир этот будет таким же продолжительным, какими искренними были заключавшие его стороны.

Тем не менее спустя несколько дней дофин и герцог, каждый со своей стороны, объявили о заключении мирного договора.

Парижане встретили эту новость с величайшей радостью: они надеялись, что герцог или дофин явятся в Париж и будут их защищать, однако эти надежды не оправдались. Король и королева выехали из Понтуаза, расположенного в непосредственной близости от англичан, так что там нельзя было чувствовать себя в безопасности, и оставили в городе многочисленный гарнизон под командой де Л’Иль-Адана. Герцог присоединился к ним в Сен-Дени, куда они удалились, и парижане, не видя, чтобы велись какие-нибудь приготовления к походу против англичан, впали в глубокое уныние.

Что касается герцога, то им снова овладела та непостижимая апатия, что случается с самыми храбрыми и деятельными людьми и почти всегда служит предвестием их скорой кончины.

Дофин слал герцогу письмо за письмом, упорно призывая защищать Париж, в то время как он, в свою очередь, произведет вылазку на границах Мэна. Получая эти письма, герцог отдавал кое-какие распоряжения; потом, словно не находя в себе сил продолжать борьбу, которую вел уже двенадцать лет, он, как усталый ребенок, укладывался у ног своей прекрасной любовницы и при одном взгляде любимых глаз забывал весь мир. Таково уж свойство пламенной любви: она пренебрегает всем, что ее не касается. Ибо все другие страсти идут из головы, и только она одна — от сердца.

Между тем ропот, который после заключения мира на время утих, стал снова расти; опять поползли смутные слухи об измене, а тут еще произошло событие, подавшее повод в них поверить.

Генрих Ланкастер ясно понимал, сколь невыгодным для него должен быть союз дофина и герцога; он решил овладеть Понтуазом, прежде чем оба его врага успеют объединить усилия. С этой целью три тысячи человек под командой Гастона, второго сына Аршамбо, графа де Фуа, перешедшего на сторону англичан, вечером 31 июля выступили из Мелена и глубокой ночью подошли к Понтуазу. Неподалеку от ворот им удалось, незаметно от стражи, приставить к стенам лестницы, и триста воинов, один за другим, взошли на стену; с обнаженными мечами они кинулись к воротам и, перебив охрану, отворили их своим товарищам, которые бросились по улицам города с криками «Святой Георгий!» и «Город взят!..»

Де Л’Иль-Адан слышал эти крики, но ему почудилось, будто кричит он сам. Он мигом вскочил с постели, наспех стал одеваться и был еще полуодет, когда англичане стали стучаться в двери его дома. Едва успев схватить тяжелую секиру, он погасил лампу, которая могла его обнаружить, и выскочил через окно во двор. Англичане в это время выломали дверь с улицы. Де Л’Иль-Адан помчался на конюшню, вскочил на первую попавшуюся лошадь и без седла, без узды поскакал к своему крыльцу, где толпились англичане, уже входившие в его комнаты; одной рукой держась за конскую гриву, а другой размахивая секирой, он пронесся через толпу, когда она никак этого не ожидала. Какой-то англичанин кинулся было ему наперерез, но тут же упал с раскроенной головой; если бы не этот истекавший кровью человек, лежавший прямо у их ног, все подумали бы, что увидели привидение.

Де Л’Иль-Адан помчался к воротам на Париж, но они оказались заперты. Привратник был в таком замешательстве, что никак не мог найти ключей: ворота пришлось ломать секирой, и де Л’Иль-Адан тотчас приступил к делу. Бежавшие вслед за ним жители Понтуаза столпились в узкой улочке, число их с каждой минутой росло, и, видя, как поднималась и опускалась секира де Л’Иль-Адана, они надеялись только на то, что он вот-вот откроет им выход из города.

Вскоре на другом конце улицы раздались крики отчаяния: беглецы из Понтуаза сами же указали путь своим врагам. Англичане услышали звук ударов по воротам и, стремясь добраться до де Л’Иль-Адана, напали на безоружную толпу, которая уже самой своей плотной растянувшейся массой представляла живой и прочный заслон, преодолеть который было особенно трудно как раз потому, что люди, его составлявшие, были охвачены паникой. Однако солдаты разили толпу копьями, арбалетчики уничтожали людей ряд за рядом; стрелы, пролетая рядом с де Л’Иль-Аданом, вонзались в шатавшиеся, скрипевшие, но все еще державшиеся ворота. Вопли приближались к нему все ближе и ближе, и он уже подумал, что преграда из живой плоти уступит скорее, чем преграда из дерева. Англичане были от него не далее чем на расстоянии тройной длины копья. Но наконец ворота разлетелись в щепки, и наружу хлынул людской поток, во главе которого как молния мчалась перепуганная лошадь, унося на себе де Л’Иль-Адана.