Пыль. История современного мира в триллионе пылинок - Джей Оуэнс

способствовали этому смягчению последствий. И правда немного: согласно одному исследованию, пыль сократилась всего на 4,6 % за счет «увеличения растительности лугов» – а оно, в свою очередь, лишь «частично приписывается экологическому восстановлению»[709]. Влияние также оказывают природные климатические факторы, а именно снижение скорости ветра и повышенная влажность почвы, подавляющая образование пыли. Впрочем, какое-то время даже НАСА было готово допустить, что «новая зелень может уменьшить воздействие пыльных бурь в регионе»[710].

А затем, в середине марта (14–16) 2021 года, разразилась крупнейшая за десятилетие пыльная буря. Циклон поднял пыль с рыхлой земли в Монголии и сбросил ее на Пекин. Воздух стал густым и оранжевым. Жители задыхались (но заодно публиковали мемы по «Бегущему по лезвию 2049» в соцсетях)[711]. Загрязнение мелкими частицами в городе перевалило за 7,4 тыс. мкг/м 3, что в 30 раз превышает «крайне высокий» уровень[712]. Иронично, что 15 марта в выпуске газеты The People’s Daily для Внутренней Монголии освещались региональные усилия по борьбе с опустыниванием. Заголовок гласил: «Желтые пески уходят, зеленые деревья растут»[713].

В книге Plant Life: The Entangled Politics of Afforestation («Жизнь растений: Запутанная политика облесения»), опубликованной в 2022 году, Розетта Элкин обсуждает программу Three-North Shelterbelt наряду с двумя другими мегапроектами по посадке деревьев. Первый – Проект лесного хозяйства прерийных штатов (Prairie States Forestry Project). Его запустил президент США Рузвельт в ответ на Пыльный котел. Второй – «Великая зеленая стена» (Great Green Wall). Это план проложить 7775-километровый пояс из деревьев через всю Африку, от Сенегала на западе до Джибути на востоке, чтобы сдержать пески Сахары. Элкин относится к ним чрезвычайно критично. Она утверждает: программы по посадке деревьев не только оказываются пустой тратой времени и денег, поскольку не приносят обещанных результатов, но еще и ухудшают ситуацию. Они вытесняют людей с их земель, заменяют динамичные экологические сети монокультурой и разрушают ландшафты паровыми полями, воронками и заброшенными ирригационными трубами. Кроме того, Элкин считает: раз в программе Three-North Shelterbelt продолжали использовать явно неподходящие тополя, то реальные мотивы инициаторов заключаются не в борьбе с пылью, а в обеспечении готового источника древесины. Посадка деревьев – проявление солюционизма; технорешение, отвлекающее внимание и позволяющее игнорировать реальные причины деградации земель: чрезмерную добычу воды, промышленное сельское хозяйство и погоню за краткосрочной прибылью. Появляются не леса, а плантации. Как мы видели в главе 6, такие инициативы подкрепляются колониальной фантазией о том, что пустыня или даже засушливые земли – это пустые места, где ничто не имеет значения. Это ложь. Есть только один способ остановить пыль на этих деградировавших ландшафтах: защитить оставшиеся местные экосистемы.

В Сахеле, как и на севере Китая, мегапроект не сработал. «Если бы выжили все деревья, посаженные в Сахаре с начала 1980-х годов, она была бы похожа на Амазонию, – в 2016 году сказал журналисту Джиму Моррисону Крис Рейдж, специалист по устойчивому землепользованию. – Погибло более 80 % высаженных деревьев». К 2017 году было восстановлено всего 4 млн гектаров земли из запланированных 100 млн; в основном – в Эфиопии[714]. Вряд ли удастся закончить к 2030 году, как планировалось.

Зато меняется Великая зеленая стена. Продовольственная и сельскохозяйственная организация ООН сейчас описывает ее как «флагманскую инициативу Африки по борьбе с изменением климата и опустыниванием, а также решению проблем бедности и отсутствия продовольственной безопасности»[715]. Там подчеркивают, что «Великую зеленую стену нужно рассматривать не как стену из деревьев, сдерживающую пустыню», а как «мозаику методов устойчивого землепользования». То есть это лоскутное одеяло из решений, а не один большой всеобъемлющий генеральный план.

Пока саженцы массово погибали, другие деревья пускали зеленые побеги. Согласно французским колониальным законам (которые оставались в силе и после обретения независимости), деревья – собственность государства. Следовательно, владеть ими было довольно опасно: нарубишь на дрова – рискуешь сесть в тюрьму[716]. Но потом законы наконец переписали, и с 1980-х годов фермеры стали больше ухаживать за деревьями. Те служили источником полезного топлива и кормом для животных, а также удерживали хрупкий верхний слой почвы, предотвращая ветровую эрозию.

Годами в мире почти не замечали, что происходит. «Никто не зафиксировал это озеленение, потому что спутниковые снимки не были достаточно детальными, – сказал Джиму Моррисону Грей Таппан, географ из проекта “Тенденции землепользования и растительного покрова в Западной Африке” Геологической службы США. – Мы смотрели на общие тенденции землепользования, а конкретно деревья не видели».

Нигер действительно позеленел. В Буркина-Фасо фермеры тоже увидели кардинальные перемены. Они использовали посадочные ямы zai для концентрации питательных веществ и каменные барьеры для удержания сточной воды с полей. Благодаря этому твердая почва стала впитывать больше дождевой воды. Урожайность зерновых увеличилась на 40 % или даже удвоилась, а количество деревьев на гектар на восстановленных полях выросло на 22 %[717]. «Это удвоение урожайности связано с деревьями», – сказал в интервью экоинформационному порталу Mongabay ученый Патрис Савадого из Всемирного центра агролесоводства[718]. Сработало не что-то одно, а экологическая синергия: деревья добавляют биомассу в почву и накапливают почвенный углерод (как это делает навоз), создавая благоприятный микроклимат для таких культур, как просо. Савадога добавляет: «[Фермеры] восстанавливают деревья, даже скармливая семена скоту. Некоторые из них прорастают лучше, если проходят через пищеварительную систему животного». Впрочем, фермеры в основном не сажали новые деревья, а восстанавливали их из пней: да, многие деревья погибли в 1970-е годы из-за засухи или чрезмерной заготовки дров, но их корни-то остались под землей. Здесь, как и в долине Оуэнс, земля готова снова озелениться, если люди просто дадут ей шанс.

Но вот что важно: естественное восстановление, которым управляют фермеры, должно оставаться уделом фермеров. Розетта Элкин приводит примеры неудачного использования ям zai, когда их рассматривали как «климатически разумную» технологию, которую можно использовать в промышленном лесном хозяйстве и внедрить в более крупных масштабах. Вот только без заботы фермеров и навоза их животных растения приживаются с трудом. Истории успеха меньше и проще: например, старик, которому уже за 70, всю жизнь копал ямы, перемещал камни и сажал саженцы – и в итоге превратил пустыню в оазис площадью 40 гектаров с колючей акацией и желтоплодными деревьями саба [719].

Эта полная противоположность высокотехнологичному экологическому мегапроекту тоже может сработать. Именно поэтому развивается проект Великой зеленой стены. Мохамед Бакарр из Глобального экологического фонда, финансирующего биоразнообразие, отмечает: «Это не реальная стена, а скорее мозаика методов землепользования, которая в конечном итоге оправдает ожидания от стены. Она превратилась в метафору»[720].

* * *

А какой метафорой