Иван Майский - Близко-далеко

– В таком случае, – заявил Окано, – об этом надо подумать, посоветоваться с нашими стариками.

Дни шли своим чередом… Таня лечила больных, Степан читал исторические книги из местной библиотеки, Александр Ильич ревностно овладевал английским языком. Дело это пошло у него отлично благодаря оригинальному, но очень эффективному методу.

Еще на шлюпке Потапов сблизился с механиком «Дианы» Шафером. На острове они крепко подружились.

Шафер был левым лейбористом, активным членом профсоюза механиков. Честным и открытым сердцем он стоял за интересы рабочего класса и был полон самых лучших намерений, но в мозгу его застряло немало традиционной идеологической трухи, почерпнутой у вожаков английских профсоюзов. Поэтому в действиях своих Шафер часто бывал нерешительным, половинчатым.

Механика сильно тянуло к Александру Ильичу: отчасти как к товарищу по профессии, отчасти потому, что в Потапове он чувствовал цельность взглядов и действий. А этого как раз не хватало механику «Дианы».

Однажды Шафер сказал своему русскому другу:

– Завидую и удивляюсь вашим ясным, твердым взглядам на всяческие сложные вещи в жизни и в политике. Как вы добились такой гармонии мировоззрения и практических дел?

Потапов попытался было объяснить, что ничего исключительного в этом нет, что гармония теории и практики составляет «душу» марксизма-ленинизма. А он, Потапов, – марксист и ленинец. Но, взявшись объяснять, Александр Ильич сразу же запутался и почувствовал, что для таких целей его английского словаря явно не хватает. Он беспомощно умолк и со смущением посмотрел на Шафера. Механик рассмеялся и сказал:

– У меня есть предложение! Я буду обучать вас английскому языку, а вы меня – твердости воззрений. Идет?

Потапов согласился. С тех пор оба друга ежедневно уединялись на берегу моря и горячо беседовали. Шафер закидывал Александра Ильича вопросами, а Потапов отвечал по-английски. Механик терпеливо подсказывал ему нужное слово, поправлял его. В сложных случаях разговор откладывался до вечера, когда можно было проконсультироваться у Петрова. Сначала беседы шли медленно и неровно, но постепенно шероховатости стали исчезать, речь Потапова делалась свободнее, глаже. А одновременно и в мыслях Шафера происходило явное просветление.

Когда Александр Ильич рассказал Шаферу об идее восстановления старой пиратской мельницы, механик загорелся:

– Дело хорошее! Надо помочь здешнему народу!

Через неделю Окано пригласил в школу Петрова, Потапова, Таволато и Шафера. Их ждали здесь три пожилых островитянина. Величественно восседая на низеньких лавочках, они сосредоточенно курили длинные трубки.

– Позвольте познакомить вас, – торжественно провозгласил Окано, обращаясь к гостям, – со старшиной нашего поселка и его помощниками!

Островитяне в знак приветствия слегка склонили головы, не двинувшись с места.

– Я позволил себе пригласить вас сюда, – продолжал Окано, – чтобы вместе с мудрейшими людьми нашего маленького народа обсудить вопрос о постройке мельницы. Это большое для нас дело, мы очень хотели бы восстановить мельницу. Но нужно обсудить: по силам ли нашему поселку такая задача? Может быть, мистер Потапов сообщит о своих предположениях?..

Александр Ильич коротко и понятно изложил свой план и сообщил, сколько, по его расчетам, потребуется труда и материалов. Он говорил по-английски, а Окано переводил на местный язык.

Три старца продолжали бесстрастно курить трубки, ни единым движением не обнаруживая своего отношения к предложению русского.

Когда перевод был закончен, воцарилось долгое молчание. Слышалось лишь легкое посапывание трубок.

Окано почувствовал неловкость и смущенно сказал гостям:

– Извините, я поговорю со своими сородичами на нашем языке, разъясню… – И он стал что-то горячо объяснять и доказывать «мудрейшим».

Старики слушали, молчали и равнодушно пыхтели трубками.

Когда Окано, наконец, умолк, старшина поселка медленно процедил несколько слов. Его помощники, в знак согласия с ним, молча кивнули головами. И снова все трое невозмутимо задымили. Окано растерянно развел руками.

– Чго случилось? – прервал молчание Таволато. – Я вижу, вашим старейшинам не нравится предложение русского товарища? Они возражают?

– Нет-нет! – заволновался Окано. – Мельница нам очень нужна и предложение нравится, но мудрейшие думают, что постройку нам не осилить. Слишком дорого будет стоить. Таких денег не собрать….

– Почему дорого? – удивился Петров. – Тут какое-то недоразумение… Саша, повтори-ка еше раз все расчеты, попонятнее…

Потапов снова обстоятельно изложил проект. Таволато дополнил его, Окано все добросовестно перевел. Но лица «мудрейших» по-прежнему сохраняли каменное выражение. Выждав приличествующее время, старшина вынул, наконец, чубук изо рта и обратился к гостям с речью, на этот раз более длинной: в ней было не меньше десяти-пятнадцати слов.

– Они все же думают, – в извиняющемся тоне сказал Окано, указывая на старейшин, – что такое дело нам не по средствам…

– Как – не по средствам? – перебил его Петров и, разгорячившись, стал по пальцам пересчитывать, какие материалы и сколько рабочих рук потребуется.

– Это все нетрудно, – сокрушенно ответил Окано. – Но они говорят, что вашему другу, – он указал на Александра Ильича, – надо будет заплатить за руководство работами, вам всем – за помощь… Много заплатить, как белым платят. А у нас нет таких денег.

Потапов весело рассмеялся. В бесстрастных глазах «мудрейших» сверкнула искорка удивления.

– Так вот оно что! – обрадованно воскликнул Петров. – Успокойте их, пожалуйста. Моему другу Потапову не нужно платить ни пенса. И нам всем не надо платить. Сейчас у нас много свободного времени, мы ждем парохода и, пока он ее придет, охотно поможем вашим людям.

С лиц стариков впервые исчезло выражение бесстрастия. Оно сменилось удивлением. Взглянув на Потапова, старшина спросил на ломаном английском языке:

– Ты не шутишь?

– Какие шутки! – воскликнул Александр Ильич. – Давайте-ка лучше приниматься за работу, да поскорее!

…Работа закипела.

Потапов и Таволато целые дни проводили у старой мельницы. Правда, Таволато было несколько странно работать, не получая вознаграждения, но он уже настолько привязался к советским друзьям, что считал невозможным даже заикнуться об этом. Шафер был обескуражен результатом разговора со старейшинами: ему казалось само собой разумеющимся, что за свою работу он должен получить какое-то вознаграждение. Пусть небольшое – он не хочет эксплуатировать туземцев! – но все-таки вознаграждение… Как же без этого?