Последний рейс «Фултона» (повести) - Борис Михайлович Сударушкин

не договаривает. На расспросы начальник иногороднего отдела не сразу ответил:

— Троцкий пытается опротестовать арест Дробыша, требует вынести этот вопрос на Коллегию ВЧК.

— Зачем? Ведь тут все яснее ясного!

— Нам-то ясно, а ему кто-то иначе дело представил.

На другой день в город приехал представитель ВЧК. Он разговаривал с Лагутиным, с товарищем Павлом. Maлинин и Польских занервничали, в обход губчека хотели освободить Дробыша. Чекисты расценили это как преступление по должности, арестовали их. Кто-то сразу же донес об этом в Реввоенсовет. Из Петрограда примчался представитель Троцкого, требовал отдать Лагутина под трибунал. Ни с чем уехал в Москву — губком партии одобрил действия председателя губчека.

Лобов в госпиталь неделю не заходил, Тихон беспокоился, что происходит в губчека. И в это время его навестил неожиданный посетитель.

Озираясь по сторонам и кого-то разыскивая глазами, в палату вошел мальчишка в накинутом на плечи халате, свисающем почти до полу. Худенькое лицо показалось Тихону знакомым, пригляделся и окликнул:

— Пашка!

Тот обрадованно заулыбался, заспешил к нему.

— Ты как здесь очутился?

— Вас пришел проведать, товарищ Вагин, — по-взрослому энергично пожал Пашка его руку, сел на табуретку, положив на колени островерхую «богатырку» с красной звездой. Под халатом плотная гимнастерка, крепкие брюки, подпоясанные кожаным ремнем. — Едва признал вас, товарищ Вагин, — солидно откашлялся в кулачок мальчишка. — Ужас, как отощали.

— Крови много потерял. Сейчас уже оклемался, в прежний вид прихожу. А вот тебя, Пашка, и впрямь трудно узнать — вон как вырядился.

— Это меня дядя Миша, — смутился мальчишка.

— Какой дядя Миша?

Лицо Пашки стало серьезным и грустным:

— Помните, вы меня в госпиталь вели, так все спрашивали, какая у меня фамилия?

— А ты мне Пашкой-хмырем назвался?

— Ну. А вы мне сказали, нет такой фамилии — хмырь.

— Верно.

— От страха и голодухи всю память отшибло, не помнил я своей фамилии. А теперь меня дядя Миша Лагутин к себе взял. У него кроме меня еще двое мальчишек коммуной живут — сами квартиру убирают, обеды готовят. Мне понравилось, я и остался.

— Молодец! Товарищ Лагутин — мужик что надо.

Наклонившись, Пашка прошептал в самое ухо:

— Их с товарищем Лобовым зачем-то в Москву вызвали.

Тихон догадался: Троцкий настоял на своем — и на Коллегии ВЧК будут рассматривать действия ярославских чекистов. Стараясь скрыть волнение за товарищей, спросил:

— А как ты, Пашка, прорвался сюда? Ведь порядки здесь строгие.

— А я, товарищ Вагин, вашим братом назвался, вот и пропустили. Иначе бы ни-ни! А вы на меня не сердитесь, что я так сказал? — насторожился парнишка.

— Ну что ты, Пашка. Зови меня просто Тихон, а то заладил «товарищ Вагин», «товарищ Вагин».

Мальчишка отвернулся, всхлипнул.

— Ты чего? Обидел чем?

Пашка ладонью смахнул слезы со щек, сказал дрогнувшим голосом:

— Спасибо вам, товарищ Тихон. Если бы не вы, сгибнул бы я от голодухи.

Почти каждый день Тихона навещала в госпитале сестра. Говорила про нехватку хлопка, о последних приказах Центротекстиля, о нефти с Эмбинских промыслов, без которой фабрику хоть закрывай. И всякий раз Тихон надеялся услышать о Маше Сафоновой. В конце концов спросил сам, работает ли девушка на фабрике.

— Работает. А что? — сунулась с вопросом сестра.

— Скажи ей, что я... То есть не я... Алексей Кузьмин лежит здесь, в госпитале, в этой палате.

Нина посмотрела на него недоуменно:

— Какой еще Алексей Кузьмин? Кто это?

— Я тебя очень прошу.

— И больше ничего не говорить?

— Ничего. Ты сделаешь это? — пытался Тихон приподняться.

— Лежи, лежи, нельзя тебе двигаться, — испугалась Нина, увидев, как взволнован брат. — Скажу я ей, завтра же скажу.

Сестра ушла, а Тихон лежал и вспоминал Волжский монастырь, куда под именем Алексея Кузьмина был послан на разведку, Машу, которая спасла его от разоблачения.

А за окном синело апрельское небо, льнули к стеклу тополиные ветви с набухшими уже почками, в открытую форточку струился весенний воздух и незнакомым беспокойством наполнял сердце.

В эту ночь заснул только под утро. Глаза открыл, словно-от толчка, и сразу подумал: придет или нет. И целый день смотрел на дверь, замирая всякий раз, как только кто-нибудь появлялся на пороге.

Ждал до обеда, после обеда, но вместо Маши пришла сестра:

— Сказала я ей, сказала, не смотри на меня так.

— Она придет?

— Не знаю, Тиша. Одно я поняла — этого Алексея Кузьмина она хорошо знает, в лице изменилась и прочь от меня, будто испугалась чего. Кто ей этот Кузьмин, родственник?

Тихон отвел потускневший взгляд в сторону, отчужденно произнес:

— Больше ничего не говори ей. Зря я тебя попросил.

Сестра поняла, что сейчас брату не до нее, и молча вышла из палаты.

Тихон вспомнил слова, сказанные Машей там, в монастыре: «Разные дороги выпали нам в жизни». Зря понадеялся он, что совпадут их дороги, Маша оказалась права...

Услышал — кто-то осторожно сел на табуретку возле кровати. Подумал: Лобов. И Тихону впервые не захотелось разговаривать с ним. Решил было притвориться спящим, но стало стыдно, открыл глаза...

Положив на колени узелок, перед ним в поношенном черном жакете сидела Маша Сафонова. Глаза большие и печальные, словно девушка тяжело переболела, лицо осунувшееся, на голове темный, туго повязанный платок.

— Я уж думал, не придешь.

Маша молча скинула платок на плечи.

— А где косы?

— Работать мешали. Как это тебя? — кивнула Маша на перевязанную грудь.

— Монаха Федора помнишь? Его работа.

Девушка вспомнила свою безрадостную жизнь в монастыре, взволнованно затеребила кончики узелка.

Тихон ругнул себя, что потревожил прошлое, взял ее за руку:

— Спасибо тебе.

— За что? — вскинула она глаза.

— Если бы не ты, пуля бы меня еще там нашла, в монастыре. Тогда бы уж раной не отделался.

— Не за благодарностью я пришла. Да и не заслужила я ее.

Девушка хотела сразу подняться, но Тихон остановил ее, провел ладонью по горячему лбу:

— Подожди, не так я сказал. Понимаешь, нельзя нам с тобой терять друг друга. Знал тебя всего три дня, а потом каждый день вспоминал.

— Если бы вспоминал, нашел.

— Так уж получилось, извини. Вот за этой самой пулей гонялся, все некогда было.

— Я тоже вспоминала тебя, — призналась девушка. — Только зря все это. Тебя прошлое назад не тянет, а для меня оно как камень на шее. На фабрике работаю не хуже других, а все боюсь, как бы про отца не узнали. Матери я не стыжусь, она как святая была, его грязь к ней не пристала. А про меня, отцовскую дочь, всякий может сказать: яблоко от яблони недалеко падает. Как мать похоронила, все одна и одна...

— Вместе нам ничего не страшно! Нельзя нам порознь!

— Это тебе, — положила девушка узелок на тумбочку.

— Я боюсь потерять тебя навсегда. Когда мы встретимся?

— Не надо нам встречаться. Может, когда-нибудь я сама найдусь. Если еще буду нужна тебе, — прибавила девушка и, наспех простившись, вышла из палаты.

Так долго Тихон ждал этой встречи, а самого главного не сказал.

В узелке он нашел грецкие орехи, кулек ландрина и восьмушку табака, которую отдал соседу по койке — курить он так и не пристрастился.

Когда через несколько дней спросил сестру о Маше, та ответила обидчиво:

— Теперь я ее почти не вижу, почему-то в другой цех перевелась. Встретила однажды — так она в сторону свернула, словно прячется от меня.

Вернулись из Москвы председатель губчека и начальник