Невеста Борджа - Калогридис Джинн

Негромкие всхлипывания малыша пробудили меня от забытья, что было глубже и сильнее сна. Я моргнула и встала, а потом опустилась на колени и распахнула объятия, впервые выпустив из рук туфлю Альфонсо.

— Родриго, милый… Твоя мама очень устала, и ей нужно отдохнуть. Но тиа Санча здесь, и я очень рада видеть тебя.

По какой-то неизъяснимой милости мне удалось улыбнуться. Развеселившись, малыш заковылял ко мне, и я прижала его к груди. И, уткнувшись лицом в его волосики, я чуть лучше поняла Лукрецию: в тот миг я пожертвовала бы ради этого ребенка всем на свете.

Но ведь наверняка должен был существовать способ не жертвовать другим человеком, не менее драгоценным, — Альфонсо!

На глаза мне навернулись слезы: малыш с его голубыми глазами и золотыми кудрями был так похож на моего брата! Но ради Родриго я заставила себя успокоиться и продолжать улыбаться.

— Может, пойдем погуляем? Пойдем поиграем?

Родриго очень любил бегать наперегонки — в точности, как его тетя и мама, — и особенно любил бегать со мной, потому что я всегда позволяла ему выигрывать.

Стражники были добры: они разрешили нам выйти, и один из них сопровождал нас, держась в отдалении. Я повела мальчика в сад, и мы принялись играть с ним в прятки среди кустов; в присутствии племянника я ненадолго обрела передышку. Но когда малышу пришло время возвращаться в детскую, я вернулась во дворец, к своему безутешному горю. Я обнаружила туфлю моего брата там, где я ее выронила, и снова с отчаянием прижала ее к груди.

Два дня я оставалась вместе с Лукрецией в ее покоях; за нами обоими непрестанно наблюдали. За все это время его святейшество не явился утешить дочь и не потрудился прислать свои соболезнования. Точно так же не было никаких вестей от Джофре.

На второй день после смерти Альфонсо Лукрецию вызвали в Ватикан на встречу с ее братом Чезаре.

Это не было обычным семейным советом. Чезаре принял сестру, восседая за столом в большом зале, а вокруг стояло не менее сотни вооруженных солдат гонфалоньера.

Вот и все, что рассказала мне Лукреция об этой встрече, да и это сказала лишь через несколько часов. Она вернулась в таком глубоком потрясении, что даже не смела плакать. Но сразу же после возвращения она забрала маленького Родриго из детской к себе в спальню и больше не отпускала от себя. Я не сомневалась, что Чезаре еще раз пригрозил убить ребенка, если Лукреция во всеуслышание скажет об убийстве либо обратится к отцу с какими-то просьбами, которые заставили бы Александра симпатизировать Неаполю, а не выбранной Чезаре Франции.

Через день после мучительной встречи с Чезаре к Лукреции вновь вернулась способность плакать. Она отказалась идти ужинать с отцом, затем отказалась присутствовать на аудиенции — Александр хотел, чтобы она снова, как раньше, сидела на подушке на ступенях трона.

Лукреция не стала ничего этого делать. Она подчинилась Чезаре, чтобы спасти ребенка, но ее горе и гнев были слишком сильны, чтобы делать вид, будто никакого убийства не было. Она лежала на постели и пропускала мимо ушей все просьбы отца.

Александр вскоре рассердился настолько, что прислал Лукреции письмо, в котором говорилось, что он больше не любит ее.

Лукреция и глазом не моргнула. Неудовольствие отца больше не будило в ней отчаянного желания заслужить его одобрение. В ответ она заявила, что намерена удалиться вместе с ребенком в принадлежащее ей поместье в Непи, к северу от Рима, и вести там жизнь затворницы.

Лукреция говорила так, словно собиралась остаться там навсегда. Никто не посмел сказать ей о том, о чем знал весь Рим, — что Папа и Чезаре уже строят планы касательно ее следующего брака, решая, какой союз принесет наибольшую политическую выгоду дому Борджа. Тем временем донна Мария успела упаковать большую часть вещей Лукреции — кроме прекрасных, расшитых золотом и драгоценностями платьев, которые она носила в более счастливые времена. В Непи, где не будет ни церемоний, ни празднеств, ей понадобится лишь черное.

Лукреция постоянно стремилась к моему обществу, уж не знаю почему, ведь после смерти брата я перестала относиться к ней с теплотой. Точно так же я не могла дать ей утешения: я сама была поглощена горем, и лишь племянник вырывал меня из его пучины. Возможно, Лукреции просто хотелось, чтобы рядом был кто-то, напоминающий об Альфонсо. А может, это в ней говорило чувство вины.

Но каковы бы ни были движущие ею мотивы, Лукреция пригласила меня отправиться с ней в Непи. Я согласилась — лишь потому, что туда должен был отправиться маленький Родриго. Донна Эсмеральда позаботилась о том, чтобы собрать вещи, которые понадобятся мне на время длительного отъезда из Рима.

У открытых дверей моей прихожей стояли вооруженные стражники (после смерти Альфонсо меня, не таясь, держали под охраной; за Лукрецией присматривали более тонко), а я тем временем сидела в спальне и наблюдала за хлопотами Эсмеральды. Я больше месяца не появлялась в этих покоях, столь долго бывших мне домом. За время моего отсутствия отсюда исчезли многие вещи: красивые шторы, серебряные подсвечники, меховые ковры и золотое парчовое покрывало с кровати.

Но я снова ничего не хотела от Рима. Мне не нужны были роскошные наряды — лишь простые черные платья, которые я привезла с собой из Неаполя; они куда лучше подходили для траура. Я хотела забрать лишь мой потрепанный томик Петрарки, туфлю, упавшую с ноги мертвого брата, да еще кое-какие мелочи.

Пока Эсмеральда возилась с моей одеждой, я отправилась к тайнику с драгоценностями, устроенному в платяном шкафу; мне подумалось, что, может, стоит прихватить с собой самые ценные — не потому, что мне хотелось украшать себя, а потому, что я уже начала обдумывать побег из Непи — если мне удастся уговорить Лукрецию отпустить мальчика со мной в Неаполь. Мне понадобятся ценности, чтобы подкупить охрану, и деньги, чтобы добраться до дома.

С этой мыслью я тайком осмотрела содержимое тайника и спрятала самые ценные вещи себе в корсаж.

А потом мне на глаза попался изящный стеклянный флакончик самого безобидного вида, маленький, зеленый и невзрачный по сравнению со сверкающими драгоценностями.

Кантерелла.

Мое сердце пропустило удар. Я все еще была охвачена беспросветным горем, и я знала, что до сих пор остаюсь при Лукреции лишь благодаря снисходительному отношению его святейшества к дочери. Как только Чезаре переубедит Александра, меня либо бросят в темницу, либо убьют. Я совершенно не желала жить в плену у Борджа — и не хотела доставить Чезаре удовольствие, допустив, чтобы он отнял у меня жизнь. Лучше уж я проведу вечность в аду за самоубийство.

Я спрятала флакончик в специальный кармашек, устроенный для моего ныне отнятого стилета. Он прекрасно там поместился.

Не иначе, как сам Господь подтолкнул меня к этому шагу. Едва лишь я спрятала флакон, как из коридора донеслись тяжелые шаги.

Я встала и спокойно встретила солдат Чезаре; ими командовал не кто иной, как сконфуженный дон Микелетто.

— Итак, — сказала я, — вы наконец-то пришли за мной.

КОНЕЦ ЛЕТА 1500 ГОДА — ВЕСНА 1501 ГОДА

Глава 35

Меня препроводили в замок Сант-Анджело. Дон Микелетто шагал рядом со мной, а солдаты шли впереди и позади, держась на почтительном расстоянии, как будто они находились здесь исключительно ради моей безопасности.

Во всем происходящем присутствовал некий налет нереальности, словно это был сон. Все казалось фальшивым и иллюзорным, кроме одного-единственного факта: Альфонсо мертв.

И тем не менее я напомнила себе, что я — принцесса Арагонского дома, и шла в окружении своих тюремщиков с изяществом и достоинством. Стражники оттеснили изумленно глазеющих на нас паломников, отталкивая самых любопытных, и мы прошли через площадь Святого Петра, а потом — по большому мосту, ведущему в грозную каменную цитадель Сант-Анджело.

Я не обернулась, чтобы бросить взгляд на дворец Святой Марии. Моя тамошняя жизнь ускользала от меня вместе с рассудком, как перчатка, снимаемая с руки. Я лишилась всего: Альфонсо, маленького Родриго, доверия, которое я питала к Лукреции. Даже мой муж, не так давно поразивший меня своей несомненной верностью, и тот меня покинул.