Фрэнк Йерби - Сарацинский клинок

Он подошел к большому сундуку и открыл его. Там среди одежд лежал маленький белый крест. Крест крестоносца. Он взял его в руки, стал разглядывать.

Атаки на Египет продолжались начиная с 1217 года, но ничего не дали. В августе Фридрих обещал отплыть туда. Пьетро знал, что император не может сдержать это обещание. Гончие псы времени гнались за ними по пятам здесь, дома. Пьетро знал намерения императора: послать туда Германа Залца с пятью сотнями рыцарей как символ его готовности помогать крестоносцам.

Египет. Далекая страна, лежащая под синим небом. Что может обрести там человек? Возможно, покой, возможно, смерть. Конец чудовищного голода и черных сомнений… (Не смотреть больше в глаза, полные отвращения, не слышать слов ненависти, положить конец даже любви, двойник которой – ненависть, конец…)

Это бегство. Он понимал это. Его совершенно не волновало, кто будет владеть Гробом Господним – сарацины, евреи или христиане. Он сомневался, да и не так уж его интересовало, знают ли люди после стольких столетий: чей это гроб и святой ли он? Живому воображению Пьетро отчетливо рисовалось отвращение, которое должно было выразиться на лице Иисуса при виде крови, проливаемой во славу Его имени. Пьетро был честен с самим собой. Он знал, что это бегство. Он даже бесстрастно рассматривал соблазнительный вариант смерти на поле боя – вдалеке от дома. Он не боялся умереть, но ему была ненавистна мысль о смерти в поражении, о том, чтобы быть побежденным жизнью. Ему нужно время. Время на то, чтобы упорядочить свою жизнь, принять необходимые решения, определить, что в жизни истинно и прекрасно, полно смысла и стоит того, чтобы этого добиваться.

Он бежит, но он вернется. Вернется с величием духа, который необходим, чтобы обрести мир между ним и Элайн; с миром в сердце и в мыслях, чтобы быть способным ждать и быть терпеливым и внушить Элайн любовь, свободную от сомнений, страхов и беспочвенной ненависти.

И у нее тоже будет время. Он надеялся, что у нее достанет любви к нему, чтобы преодолеть свои терзания; что, оставшись одна и успокоившись, она перестанет стыдиться принуждения, бросившего ее в его объятия, примет их как естественные и правильные, благословленные Богом н любовью; что со временем все отвращение, которое ее мир воспитал в ней, все искусственные преграды, воздвигнутые людьми между собой и другими людьми, такими же детьми Божьими, преграды, возведенные для поддержания тщеславия, настолько нереального, что иным способом его и не подкрепить, – все растает, как туман под солнцем истины. Что она примет истину и даже полюбит ее.

Утром он сообщил ей о своем решении.

Она сидела неподвижно, глядя на него. Она долго не произносила ни слова, а когда заговорила, то ее слова удивили его.

– Не уезжай, мой господин, – прошептала она. – Бога ради, не уезжай…

Он взял ее руки и держал их, глядя на нее.

– Я должен уехать, – сказал он. – Между нами никогда ничего не уладится, если я не уеду.

– Тогда уезжай! – взорвалась она. – Но все, что случится в твое отсутствие, будет на твоей совести!

Он смотрел на нее долго, и глаза его были совершенно ясными.

– Да будет это на моей совести, – сказал он.

Для путешествия ему необходимо было кое-что купить, но он поехал не в близлежащий Рецци, а в Иеси, где родились и он, и император Фридрих, хотя Иеси находился значительно дальше, но он уверял себя, что в большом городе, который никогда не подвергался осаде и пожарам, он скорее найдет нужные ему лекарства и одежду.

На самом деле его потребности были столь невелики, что его устроил бы и Рецци. Он знал это. Он не знал другого – почему он решил поехать в Иеси. Где-то в глубине сознания он понимал, что нужно вновь повидать Иеси, пройти по камням тех улиц, где он когда-то ходил, еще раз глянуть на дом, в котором родился.

Поскольку он был не только мечтателем, но и человеком практическим, он сначала сделал все покупки. Потом он вернулся на площадь и постоял, глядя туда, где, как он представлял себе, был разбит шатер императрицы Констанции, пытаясь определить место, где в тот день находился Донати, его отец.

Он долго стоял там, глядя на залитую солнцем площадь. Мимо него проходили люди, но он их не видел. Перед его взором представали видения прошлого – нет, это были не воспоминания, ибо драма, в которой он принимал участие в глубинах своего сознания, имела место еще до того, как он обрел память. И все-таки он видел все с ослепительной ясностью – шатер, знамена, развевающиеся на фоне неба, склонившиеся повивальные бабки…

– Да, – раздался рядом тихий голос, – это здесь начались наши беды.

Он оглянулся и увидел серые глаза Иоланты. Не соображая, что делает, Пьетро протянул к ней руки. Однако Ио отшатнулась от него.

– Нет, Пьетро. Прости, я забыла, – сказала она. – Нет, сир Пьетро, барон Роглиано. Для меня это честь, но – нет…

Ее голос слегка дрожал.

Пьетро уставился на нее.

Она вздернула подбородок, ее серые глаза изучали его лицо.

– Мои поздравления, – прошептала она, – по поводу вашей женитьбы. Я надеюсь, что вы обрели все… все счастье!

С этими словами она отвернулась от него.

Он схватил ее за плечо. Она остановилась, но не обернулась.

– Ио, я прошу! – сказал он, чувствуя, как дрожит ее плечо под его рукой.

– Я, – всхлипнула она, – я потеряла тебя. Теперь я думаю, что потеряла тебя в тот день, когда мои покойные братья были посвящены в рыцари, в тот день, когда ты впервые увидел ее! Ты ведь всегда любил ее, ведь правда, Пьетро? – Она отпрянула назад, чтобы видеть его лицо, слезы на ее щеках искрились на солнце. – Скажи мне, Пьетро, ведь так?

– Нет, – сказал Пьетро.

– Ты лжешь! Я всегда была на втором месте. Легко доступная, которая сама бросалась в твои объятия, позволяла делать с собой все, что ты хотел, – нет, не совсем так, – потому что я сама хотела этого. Я всегда была зачинщицей. Сладкая шлюха, которой не нужно платить, маленькая сучка, бегавшая за тобой в то время, как ты мечтал о ней! Глупец! Глупец!

– Ио, ради Бога…

– Никогда не думала, что все так кончится, – сказала она более спокойным голосом. – Я ждала, что ты вернешься и вырвешь меня из рук этого чернобородого зверя… как меня вырвали из твоих рук. А когда ты вернулся… вернулся, как я и ожидала, увенчанный славой, ты подарил ему жизнь – его жалкую жизнь, – и ты отвернулся от меня! Почему, Пьетро? Почему? Из-за нее – уже тогда?

– Нет, – сказал Пьетро. – Я вернулся задолго до этого, Ио. Но когда я приехал в Рецци, мне сказали… о ребенке…

– О ребенке? – прошептала она и схватилась рукой за горло. – О ребенке?

– Да, – простонал Пьетро. – Я не мог убить ребенка, Ио… и не мог всю жизнь видеть его лицо, лицо отца, глядящее на меня из его глаз.