Башмаки на флагах. Том 3. Графиня фон Мален - Борис Вячеславович Конофальский

буду знать их имена. Это не я не знаю, с кем связываюсь, это они не знают, с кем связываются.

И взгляд его в это мгновение так холоден был, так страшен, что Коэн попытался отстраниться от него, но кавалер держал его крепко:

— Что твои купчишки мне сделают? Войну затеют? Горцам ещё денег дадут? Это им дороже потерянного серебра станет. Много дороже. А я ещё и побить горцев смогу. Тогда вообще, считай, деньги на ветер кинули. Или что, сеньору моему на меня пожалуются? — кавалер только усмехается. — Что ещё? Убийц наймут? Так это им денег не вернёт, а я про то опять же узнаю. И такое им устрою, что они кровью блевать будут, а их дети язвами изойдут. Ну, говори, жид, чего ещё мне бояться от твоих влиятельных людей?

— Коли так, то нечего вам бояться, господин рыцарь, — разумно предположил гость, вставая.

— Ну а раз ты так считаешь, то иди и напиши дружкам своим про это, — чуть успокаиваясь и выпуская одежду гостя, произнёс генерал. — Ступай, пиши. Дурак старый! Бог свидетель, ждал тебя, как гостя желанного, а теперь видеть тебя не хочу. Убирайся.

Наум Коэн уходил, кланяясь и кланяясь, чтобы больше не злить яростного генерала.

А когда ушёл, кавалер откинулся на спинку стула и вздохнул.

«Жаль, что ушёл. Я уже думал, что он хоть малость поторгуется за серебро. А он о том и словом не обмолвился, наверное, взялся для купчишек это серебро у меня отобрать, за долю для себя. И не вышло. Вот купить и не попытался. И опять я ярился, готов задушить уже был вора этого. А гнев — это грех. Агнес и монах в один голос говорят держать себя в руках. А как тут удержишь? Один воры вокруг. Одни воры».

Как стало темнеть, поехали в купальни. С Волковым из молодых господ были Георг Румениге, Рудольф Хенрик, Людвиг фон Каренбург, самый юный из всех Курт Фейлинг и, конечно, тот, кто брался устроить вечер, — Стефан Габелькнат. В охрану кавалер взял сержанта Хайценггера и четверых гвардейцев.

Ночь стояла тёплая и тихая, безветренная. До купален доехали, когда уже на небе появилась луна. Въехали в ворота, в большой двор. Красивое и большое здание со множеством больших окон, из которых лился свет и едва-едва слышно доносилась музыка.

У ворот их встречал богато одетый господин.

— То Карл, наш распорядитель купален, — сказал Габелькнат, помогая Волкову спуститься с коня. — Карл, дамы прибыли?

— Отчасти, господин. Лишь четверо прибыли, они в главной зале, — отвечал тот с поклоном.

Молодые люди заметно волновались, шутили низко, толкались, поправляли одежду и прихорашивались, вели себя, как и положено молодым людям перед встречей с женщинами. А Волков не прихорашивался. Он уже был далеко не молод, раны старые на лице и голове, хромота… Что тут поделать? Дамам придётся принять его таким, каков есть.

При входе его встречали сразу несколько людей. Все ему кланялись.

Габелькнат сразу представлял их ему:

— Мейстер Маркус, глава наших музыкантов.

— Что господин генерал желают слушать? — спросил музыкант.

— Весёлое, — отвечал кавалер, даже не задумываясь, — только весёлое, и ещё играйте танцы, и пусть барабаны бьют потише, они мне на войне надоели.

— Всё так и будет, — с низким поклоном произнёс мейстер Маркус и ушёл.

— Наш виночерпий, Габриель, — продолжал Габелькнат.

— Вин у нас целый погреб, с какого изволите начать вечер?

— С токая, и мадеру поставьте на стол, херес тоже.

— Это всё вина крепкие, дамы могут и охмелеть, — предупредил виночерпий.

— То и надобно, — отвечал кавалер. — Впрочем, поставь то, что любят дамы.

Тут он увидал ещё одного человека. Он был в летах, в хорошей одежде, с большой плоской шкатулкой под мышкой. И низко кланялся генералу.

— А это кто? Может, лекарь какой? — спросил тот у Габелькната.

— То ювелир, Шнейдер. Мы дозволяем ему тут у нас торговать.

— Ювелир торгует в купальне? — удивился кавалер и спросил у Шнейдера: — Неужто у тебя тут что-то покупают?

— Так иногда случается, господин генерал, — снова кланялся ему ювелир и при этом улыбался.

После кавалера провели в большую залу с неглубоким бассейном и множеством ванн, деревянных и каменных. У бассейна уже был накрыт богатый стол. И за ним уже сидели четыре дамы.

— Я же просил больше женщин, — произнёс Волков негромко, внимательно разглядывая дам.

— Не волнуйтесь, сеньор, будет больше, не все ещё приехали, — обещал Габелькнат.

И вправду, тут же в зал вошли ещё две девы в замысловатых головных уборах, и даже это были не все, пока генерал знакомился с красавицами, пришла ещё одна, а пока все рассаживались, впорхнули в залу ещё две. Совсем молодые девицы лет пятнадцати-шестнадцати.

— Сабин, а где же ваша вечная подруга Эльвира? — воскликнул Габелькнат, вставая и приглашая опоздавших за стол.

— Ах, простите нас за опоздание, господа, — отвечала бойкая и вправду юная блондинка Сабин, — ждали, когда стемнеет, чтобы сбежать из дома, а Эльвиру, подругу нашу, схватил отец, он у неё строг, думаю, достанется ей, будет ей косы драть. Но ничего, вот я вам, господа, привела новенькую. Это Сусанна. Давно меня просила взять её в купальни.

Такая же юная и такая же красивая, только тёмненькая, Сусанна покраснела. Впрочем, Габелькнат не соврал, дамы были действительно хороши, ни рыхлых, ни тощих, ни рябых не было, всё были женщины красивые, одна к одной, как на подбор. И красоты они были самой разной, и лет самых разных. От совсем юных, как изящная и лёгкая Сабин, и до умудрённых опытом, солидных тридцатилетних матрон.

А тут и музыка заиграла, лакеи понесли горячие кушанья на столы, стали разливать вино. Умный господин Фейлинг, вспоминая пиры в военных лагерях, на которых он бывал, даром, что был тут самый молодой, встал и предложил тост за генерала. Сказал пить до дна.

И все выпили тост за генерала до дна, слуги тут же налили всем ещё. Дамы и господа стали брать себе еду, а одна очень, очень приятная госпожа, которую звали Эмилия, встаёт и, подойдя к господину Фейлингу, что сидел по левую руку от генерала, весьма бесцеремонно его просит:

— Уступите мне место, юный господин. Будьте добры.

Она скорее повелевает, чем просит, но делает это с очаровательной улыбкой.

Конечно же, тот уступает ей, уступает безмолвно, ещё бы, она в матери ему при случае сгодилась бы, а она, садясь на его место, улыбается теперь Волкову, берёт нож, вилку, отрезает от большого куска на блюде тонкий ломоть мяса и, укладывая его Волкову в тарелку, произносит просяще: