Александр Дюма - Жозеф Бальзамо. Том 2

— Послушай-ка, — сказал барону де Таверне герцог, — мне кажется, король хочет с тобой поговорить… Он озирается…

И оба друга направились к королевской ложе.

Г-жа Дюбарри, стоя, переговаривалась с г-ном д'Эгийоном. Тот тоже стоял и следил за всеми передвижениями своего дядюшки.

Руссо, оставшийся в одиночестве, любовался Андреа; он следил за ней увлеченным и едва ли не влюбленным взглядом.

Высокопоставленные актеры отправились переодеваться в свои уборные, куда Жильбер заранее поставил свежие цветы.

Г-н де Ришелье вошел к королю, а Таверне остался в коридоре один; он чувствовал, как сердце его то холодеет, то вспыхивает огнем от ожидания. Наконец герцог вернулся и приложил к губам палец.

Побледнев от радости, Таверне кинулся к другу, который провел его в королевскую ложу.

Там они стали свидетелями следующего разговора.

— Ваше величество, мне ждать вас к ужину? — спросила у короля г-жа Дюбарри.

Король ответил:

— Уж извините меня, графиня, я чувствую себя утомленным.

В этот момент вошел дофин и, словно не замечая г-жу Дюбарри, чуть ли не наступил ей на ногу. Он осведомился у короля:

— Ваше величество окажет нам честь отужинать с нами в Трианоне?

— Нет, дитя мое. Только что я отказался отужинать с графиней. Я чувствую себя утомленным. Ваша молодость слишком шумна для меня… Я поужинаю в одиночестве.

Дофин поклонился и вышел. Г-жа Дюбарри поклонилась чуть ли не в пояс и удалилась, трясясь от злости.

Король знаком подозвал к себе Ришелье.

— Герцог, — сказал он, — мне нужно поговорить с вами об одном деле, которое касается вас.

— Государь…

— Я был недоволен… Хотелось бы, чтобы вы мне объяснили… Вот что. Я ужинаю один. Составьте-ка мне компанию.

Тут король обратил взор на Таверне.

— Герцог, вы, кажется, знаете этого дворянина?

— Господина де Таверне? Да, государь.

— Ах, так это отец очаровательной певицы…

— Да, государь.

— Послушайте-ка, герцог…

Король наклонился и что-то шепнул Ришелье на ухо.

Таверне стиснул кулаки так, что ногти впились в кожу, лишь бы не выказать ни малейшего волнения.

Через секунду Ришелье прошел мимо Таверне и бросил:

— Следуй за мной, но только не подавай виду.

— Куда? — шепотом осведомился Таверне.

— Увидишь.

И герцог удалился. Таверне, отстав шагов на двадцать, шел за ним до покоев короля.

Ришелье вошел туда, Таверне остался в передней.

112. ЛАРЕЦ

Ждать г-ну де Таверне пришлось недолго. Ришелье попросил камер-лакея его величества принести то, что король оставил на туалетном столике, и вскорости вышел, держа какую-то вещицу, которая была завернута в шелк, так что барон не мог ее рассмотреть.

Маршал вырвал друга из тревожного ожидания и увлек в галерею.

— Барон, — спросил он, предварительно убедившись, что они одни, — тебе, кажется, случалось усомниться в моей дружбе к тебе?

— После нашего примирения — ни разу, — заверил его Таверне.

— Но все-таки ты тревожился о своей судьбе и судьбе своих детей?

— Не стану отрицать.

— Так вот, совершенно напрасно. И твоя судьба, и судьба твоих детей устроится прямо-таки с головокружительной быстротой.

— Да? — промолвил де Таверне, который уже кое о чем догадывался, но следовал правилу: «Надеясь на Бога, берегись дьявола», — каким же это образом так быстро устроится судьба моих детей?

— Ну, твой Филипп уже капитан, и за его роту заплатил король.

— Да, верно… И этим я обязан тебе.

— Ничуть. А в недалеком будущем мадемуазель де Таверне, быть может, станет маркизой.

— Полно! — воскликнул барон. — Моя дочь…

— Послушай, Таверне, у короля прекрасный вкус. Красота, изящество, добродетель, ежели им сопутствует талант, пленяют его величество. А в мадемуазель де Таверне все эти достоинства соединяются в наивысшей степени. Король очарован мадемуазель де Таверне.

— Герцог, — с достоинством, показавшимся маршалу несколько наигранным, спросил де Таверне, — что ты подразумеваешь под словом «очарован»?

Ришелье это не понравилось, и он сухо ответил:

— Барон, я не силен в лингвистике, я даже в орфографии слаб. Для меня «очарован» означает «безмерно доволен», только и всего… Ну а ежели тебя так огорчает, что твой король доволен красотой, талантом, достоинствами твоих детей, тогда не о чем говорить. Я возвращаюсь к его величеству.

И Ришелье прямо-таки с юношеской резвостью повернулся на каблуках.

— Герцог, ты неверно меня понял! — закричал барон, останавливая его. — Экий ты горячий, черт побери!

— Зачем же ты мне говоришь, что недоволен?

— Я этого не говорил.

— Но ты же требуешь от меня истолковать королевское благоволение. Черт бы побрал тебя, дуралея!

— Повторяю, герцог, я вообще ни слова не сказал об этом. Разумеется, я доволен.

— Ах, вот как… Кто же тогда будет недоволен? Твоя дочь?

— Ну…

— Дорогой мой, ты воспитал свою дочку такой же дикой, как ты сам.

— Дорогой мой, моя дочь воспитывалась одна, и сам понимаешь, я не слишком много времени ей уделял. С меня хватало и того, что мне пришлось жить в этой дыре Таверне. Она сама выучилась добродетели.

— А еще говорят, что в деревне умеют выпалывать сорные травы. Короче, твоя дочь — ханжа.

— Ошибаешься. Скажи лучше — голубка.

Ришелье сморщился.

— Выходит, бедная девушка не сможет найти хорошего мужа, поскольку с этим недостатком ей вряд ли представится случай устроить свою судьбу.

Таверне с тревогой взглянул на герцога.

— К ее счастью, — продолжал де Ришелье, — король до умопомрачения влюблен в Дюбарри и никогда в жизни не обратит серьезного внимания на другую женщину.

Тревога де Таверне переросла в страх.

— Так что ты и твоя дочь можете быть спокойны, — продолжал Ришелье. — Я дам королю все необходимые объяснения, и король ничуть не рассердится.

— Да о чем ты, господи? — воскликнул бледный как мел барон, хватая друга за руку.

— О небольшом подарке мадемуазель Андреа, дорогой барон.

— О подарке? Каком? — с алчностью и надеждой осведомился де Таверне.

— Да так, совершенный пустячок, — небрежно бросил Ришелье. — Вот взгляни.

Он развернул шелк и показал ларец.

— Ларец?

— Безделица… Ожерелье в несколько тысяч ливров, которое его величество, получивший удовольствие от исполнения его любимой песенки, хотел подарить певице. Это в порядке вещей. Но раз уж твоя дочь так пуглива, не будем об этом говорить.

— Герцог, а тебе не кажется, что это значило бы оскорбить короля?