Александр Дюма - Ущелье дьявола

— Государь, мать моя… то есть мой дядя… Да, государь, храбрый солдат в армии вашего величества… — пробовал объясниться сиплым голосом Трихтер.

— Да успокойтесь же! — говорил император. — Где же ваше прошение? А, вот оно!

И он подал его Трихтеру.

— Возьмите, если уж не можете сказать, в чем дело, читайте.

Трихтер, взял прошение, распечатал его и развернул бумагу дрожащими руками.

Но он не успел даже взглянуть на нее, как покачнулся и побледнел.

— Что это такое с ним? — спросил император. Трихтер упал бездыханным трупом. Адьютанты бросились было к нему.

— Не подходите, господа! — крикнул император, встав с места. — Здесь что-то кроется странное.

— Не пойти ли за доктором? — спросил один из адъютантов.

— Не надо, — сказал император, не спуская глаз с лежавшего Трихтера. — Ступайте, попросите сюда барона Гермелинфельда, только смотрите, не разглашайте там, чтоб никто и пикнуть не смел. Пусть барон придет один.

Минуту спустя вошел борон.

— Господин барон, — обратился к нему император. — Вот человек, который моментально умер, развернув бумагу, вон ту, что валяется на полу около него. Не дотрагивайтесь до нее. Я повторяю вам, он умер, развертывая бумагу.

Барон подошел к Трихтеру.

— Человек этот умер, — сказал барон.

Потом он подошел к камину, взял оттуда щипцы и, зажав ими бумагу, подержал ее в дыму, стараясь, чтобы ее не коснулось пламя, а сам стал внимательно наблюдать за оттенком дыма.

Потом, минуту спустя, медленно и осторожно стал рассматривать бумагу, пощупал ее, понюхал.

Все заметили, что он сразу побледнел.

Он узнал яд, известный в средние века, состав которого никто не знал, кроме двух лиц: его и Самуила.

— Вы бледнеете!.. — заметил ему император.

— Это ничего, — ответил барон. — Это, вероятно, уже последние испарения яда.

— А вы узнали, какой это яд? — спросил Наполеон. — Нельзя ли по нему отыскать следы убийцы?

С минуту барон Гермелинфельд колебался в раздумий. Теперь жизнь Самуила Гельба была в его руках. После минутного молчания он ответил:

— Государь! Я не могу еще дать окончательного ответа вашему величеству. Но возможно, что я открою какие-нибудь указания.

— Хорошо, — сказал император. — Я вполне доверяю вашей учености и вашей честности, господин Гермелинфельд. Но прежде всего, дело вот в чем: нас здесь пятеро. Клянитесь честью, барон, а вы своей жизнью, — прибавил он, обращаясь к адьютантам и секретарю, — что вы ни слова не скажете никому о том, что здесь случилось. Можно еще допустить, чтобы узнали о покушении какого-нибудь Фридриха Стапса тогда, когда бы я уезжал, а не тогда, когда я только что приехал.

Глава семидесятая Самуил бледнеет

Во время всех этих событий, происходивших в Ашафенберге, Самуил излагал семерым в подземелье замка планы и средства своего покушения.

— Теперь одиннадцатый час в начале, — сказал Самуил. — В эту минуту, господа, Наполеон уже умер, империя разрушена, Германия свободна.

— Вы молчите? — продолжал Самуил. — Вы, как будто, в нерешительности? Или вы не одобряете моего поступка?

— Фридрих Стапс и тот колебался, — сказал один из семерых.

— Жалкое сомнение! — возразил Самуил, пожимая плечами. — Да где же это видано, чтобы генерал сам стрелял на войне? К тому же мне сдается, что и хваленое провидение ваше действует ничуть не лучше меня, и что оно со всеми нами обращается так же, как я с Трихтером. Он употребляет нас для выполнения своих предначертаний и ни чуточки не задумывается прихлопнуть нас, когда наша смерть необходима ему по высшим соображениям. Я сделал то же самое. Я пожертвовал моим другом Трихтером. Из пропойцы я преобразил его в мученика. Не думаю, чтобы он от этого что-либо потерял. Прочь же все эти детские страхи! Довольны ли вы мною, наконец?

— Весь твой поступок целиком ложится на твою совесть. Но, если ты в самом деле освободил Германию, то, увидев результат, родина и Тугендбунд вознаградят тебя по заслугам. Когда же мы получим известие?

— Теперь разъезжающий по Неккару должен уже быть на дороге сюда. Подождем.

Они с тревогой продолжали ожидать… В час раздался звук колокольчика.

— Это он, — сказал Самуил. И он пошел открывать дверь.

— Реймер вошел медленной и размеренной походкой. Лицо его было серьезно.

— Ну что? — спросили все в один голос.

— Вот что я видел, — сказал Реймер. — Я пунктуально выполнил ваши приказания, переданные мне Самуилом Гельбом. Я не расставался с Трихтером до того самого момента, когда он подал Наполеону прошение. Император велел Трихтеру последовать за собой во дворец принца-примаса.

— Чудесно! — воскликнул Самуил.

— Подождите, — остановил его Реймер. — Так как я что-то не заметил, чтобы Трихтер вышел, то я стал бродить около дворца, отыскивая возможность проникнуть внутрь, как вдруг увидел, что с черного хода двое людей вынесли покрытые носилки и направились с ними в сторону больницы. Я последовал за этими людьми. В то время, как ветер поднял край покрова, из-под него мелькнула рука. На этой руке я узнал перчатку Трихтера. Я обратился с расспросами к сторожу больницы. Он мне сказал, что он сейчас занес в список умерших какого-то неизвестного человека, которого приказано предать земле в тот же вечер.

— Трихтер умер! — перебил Самуил, бледнея. Прибывший продолжал:

— Я снова вернулся ко дворцу. В ту минуту, когда я приближался к нему, я увидел, что император и императрица сели в коляску и поехали по направлению к Вюрцбургу, сопровождаемые торжественными криками несметной толпы.

Затем последовало глубокое молчание. Не оставалось ни малейшего сомнения в полной неудаче попытки Самуила.

— Хорошо, — заметил председатель Реймеру. — Теперь ты можешь удалиться.

Тот поклонился и вышел.

— Самуил Гельб, — сказал глава. — Видно, бог сильнее тебя. Ты только умертвил своего друга. Наш совет тебе — постарайся как можно скорее уехать отсюда подальше.

И обратившись к своим товарищам в масках, он прибавил:

— И сами мы, господа, хорошо сделаем, если разъедемся в разные стороны.

Затем семеро ушли, оставив Самуила, который стоял онемевший и как бы пораженный громом.

Глава семьдесят первая Самоубийство и новорожденный

Полчаса спустя Самуил ехал легкой рысцой по дороге в Гейдельберг.

Он ехал, не спеша, так, как обыкновенно едут домой, а не стараясь скрыться.

Подъезжая вечером к своей гостинице, он встретил на пороге ожидавшего его старого слугу.