Рихард Дюбель - Кодекс Люцифера

8

– Ваша история неполна, – отметил Киприан.

Они с Андреем проскользнули обратно между хижин, образовывавших деревню, идущую вокруг разрушенного монастыря. Тем временем пошел мелкий дождь, наполовину состоявший из градин и снежинок. Они нырнули под дырявый навес.

– Как тогда, – пробурчал Андрей. – В этом районе вечная зима.

Киприан наблюдал за черной фигурой, с трудом различимой сквозь поблескивающий дождь и похожей на медленно мерцающую дыру в реальности. Она шаркающей походкой обошла монастырь, останавливаясь то тут, то там, царапая обмотанными в тряпки пальцами то землю, то камни, и, катаясь, двинулась дальше. Другие фигуры не показывались. Какая-то часть мозга Киприана противилась тому, чтобы считать человеком замотанное в рясу существо.

– Что случилось с вашими родителями?

Андрей посмотрел на него.

– Это то, что объединяет мою историю с историей Ярки. Я точно не уверен в этом. Она не знает, что произошло с ее матерью, кроме того что она, должно быть, мертва. Но я стал свидетелем того, как злой демон убил дюжину женщин, и это совпадает с тем, что ей известно о матери.

– Демоном был монах, а монахи заботятся о людях, – возразил Киприан.

Андрей показал подбородком на медленно передвигающуюся фигуру, не глядя на нее.

– Так, как вон тот?

Киприан промолчал. Андрей криво улыбнулся ему.

– Вы говорили, что существует два вида монахов? Обычные и те, кто носит черные рясы с капюшоном?

Андрей кивнул.

– Вы считаете, что это специальные стражники Книги? – Что касается меня, – сказал Андрей, – я не думаю, что эта Книга вообще существует. Мой отец вечно рассказывал подобные истории, и Кодекс, содержащий мудрость дьявола, был лишь верхушкой его фантазий. Если вы и вправду гоняетесь за этой химерой, мне вас жаль.

Киприан пожал плечами. Он решил не напоминать Андрею, что его отец так и не вышел из монастыря и что сам он был свидетелем того, как безумец зверски зарубил топором женщин и детей.

– Что из вашей истории известно Ярмиле?

– Все. А что?

– Да так.

– Послушайте, Киприан. Я эту историю по меньшей мере тысячу раз рассказывал одному человеку, который сидит в одежде кайзера во дворце императора в Праге и ведет жизнь раздувшейся ехидны, боящейся всех и вся, чьи сокровища вызывают у каждого желание обладать ими. Так почему бы мне не рассказать ее женщине, которая…

__ Действительно, почему?

– Вы считаете, что у Ярки недостойные мотивы, только потому, что она и я, мы…

– От всего сердца желаю вашей любви цвести и дальне, – прервал его Киприан таким тоном, что Андрей невольно поднял глаза и внимательно посмотрел на него. – Андрей, мне все равно, будете вы сидеть здесь и ждать меня, пока я не вылезу назад из этой огромной крысиной норы, или решите на свой страх и риск возвращаться в Хрудим без меня. Но если вы действительно хотите достичь своей цели и выяснить, что же на самом деле произошло с вашими родителями и матерью Ярмилы, то у вас есть лишь одна возможность это сделать – последовать за мной внутрь. И если вы все же пойдете со мной, то будьте любезны играть по моим правилам. Мы поняли друг друга?

– Только не надо вести себя так, будто вы обладаете всей мудростью мира! Доведись вам вести ту жизнь, которую я вел, когда был ребенком, вы не протянули бы и недели!

– Вы лично замешаны во всей этой истории, – спокойно ответил ему Киприан. – Я же всего только выполняю задание и хочу справиться с ним как можно быстрее. Кто сумеет войти сюда с холодным сердцем?

– Ваше сердце вовсе не так холодно, как вам хотелось бы. Киприан не ответил. Андрей презрительно махнул рукой.

– А, чтоб ему, – сказал он наконец. – Ладно. Если уж вам так непременно хочется, будьте здесь главным. Я иду с вами. – Он пошарил рукой в поясной сумке и, к изумлению Киприана, вытащил из спрятанного в ее складках футляра тонкий нож. Он покрутил его в пальцах и посмотрел на Киприана. – Как я уже говорил, вы в моем детстве не высиди бы.

– Оставьте нож здесь, – предложил Киприан. – Тот, у кого есть оружие, обязательно его использует. Мы не хотим осуществить запоздалую месть и не хотим причинить насилие.

– Вы боитесь за жизнь ходячих мертвецов, – упрямо возразил ему Андрей, но послушался и положил нож под влажный дерн.

– Я больше боюсь за жизнь двоих безумцев, которые намереваются проникнуть в царство мертвых, – ответил ему Киприан.

Андрей снова посмотрел на него. Киприан улыбался. Андрей улыбнулся ему в ответ. Киприан увидел в его глазах слезы, которые тот с трудом сдерживал, развернулся и вышел под моросящий дождь.

9

Аббат Мартин стоял в тени снаружи кельи и рассматривал сундук. Цепи матово поблескивали в свете коптилки с рыбьим жиром. Он слышал ее, спрятанную в многослойном саркофаге, состоявшем из уменьшающихся сундуков, каждый из которых был обрызган святой водой и обвешан четками и распятиями, слышал ее, лежащую в саване из дерюги, глубоко, в самом центре подземелья, – библию дьявола. Она дрожала. Она гудела. Она билась. Он догадался, что эти звуки раздаются скорее не в его ушах, а в его сердце, но никакого сомнения не было в том, что звуки реальны. Библия дьявола была живой. Она не звала. Она не манила. Она не угрожала. Она просто лежала там. Она ждала. Она точно знала, что когда-нибудь кто-то придет и откроет сундук, и наделит ее мощью, ради которой она и была создана. И она могла позволить себе подождать. Аббат Мартин улавливал бесстрастное ожидание Книги в ее темнице, и ему становилось холодно.

– Святой отец?

Аббат Мартин медленно обернулся. Павел увиделся ему худым, укутанным в рясу с капюшоном контуром, появившимся рядом с ним из темноты. Мужчины постояли рядом, вглядываясь в келью. За прошедшие годы они часто вот так стояли и смотрели на сундук.

– Время мира подходит к концу, – сказал Мартин.

– А разве оно было когда-нибудь, мирное время? – спросил Павел.

– Не в мире. Прямо здесь.

– Мир страха. Мир ожидания, когда же это произойдет.

– И все равно это был мир.

– Но он закончился однажды днем, двадцать лет назад.

Мартин кивнул.

– Я знаю. Каждый день с тех пор был благословенным подарком.

– Для меня, – заметил Павел, – каждый день с тех пор был святым днем. Точно так же это было и для Буки, хоть он и не может выразить это словами.

– Его проблемы с речью так и не исчезли?

– Гн-н-н-н! – произнес, подражая своему товарищу. Павел и улыбнулся.

Аббат Мартин почувствовал, как и на его лице расплылась улыбка. Никому, кроме Павла, не разрешалось иронизировать над Букой; никто, кроме Павла, не стал бы этого делать. Но насмешка Павла была полна такой симпатии и теплоты к большому неуклюжему парню, с которым он сдружился еще во времена их послушничества, и совершенно лишена колкости и цинизма, что у собеседника перехватывало горло. Это было удивительное родство душ.