Эдмундо Конде - Яд для Наполеона

— Дождь прекратился внезапно. Как в Новом Орлеане, — заметил Жюльен.

— Тебе доводилось бывать в Новом Орлеане?

— Я там жил. У меня была плантация в низовьях Миссисипи.

— Теперь я понимаю. Меня обманули. — Он вздохнул, как маленький ребенок. — Сказали, что будут сопровождать меня туда. Я не должен был верить. Но может, мы еще успеем вместе поехать туда, ты и я?..

— Это страна без прошлого. Но за ней великое будущее.

— Расскажи-ка о ней.

— Я покажу вам хлопковые и рисовые поля, речные протоки и кайманов, скользящих в их мутных, заболоченных водах. Вы отведаете крабов южных широт, черепахового супа. Мы будем пить с вами местный ром и «бурбон». Гулять по новым улицам, освещаемым газовыми фонарями. Слушать протяжные гудки пароходов, следующих вверх по Миссисипи. Перед вашими глазам предстанут такие густые леса, каких в Европе не бывает. Вы будете любоваться самыми живописными закатами на свете. А когда наступит ночь, мы пойдем слушать чувственные и таинственные негритянские напевы, ритмичную музыку, которая завораживает всех — мужчины от нее заводятся, а женщины теряют голову.

В этот момент с лестницы послышался неясный шум, словно кто-то то ли поднимался, то ли спускался. Жюльен поднялся, но рука его по-прежнему была в руке отца.

— Прекрасные мечты… Да. Мне кажется, что я вижу все это наяву. Чудесные грезы. Самые чудесные, что подарены мне за долгие годы мучений.

— Отдыхайте, отец. Время ваших страданий позади, — прошептал Жюльен, осторожно высвобождая руку, словно боялся потревожить сон чутко спящего человека, затем наклонился к отцу и поцеловал его в лоб, в первый и последний раз.

— Жюльен… — встрепенулся Наполеон. — Всю жизнь я стремился прославить свое имя. Для грядущих поколений. Ради этого я мог убивать. Не позволял никому и ничему мешать мне следовать своей судьбе. Для воспитания твердости характера я в юности сделал себе глубокий порез на руке, который поначалу кровоточил, а потом зарубцевался и навсегда остался памятным знаком. Мною владела страсть, я хотел, чтобы мое имя пережило меня самого, и осталось жить в веках. Я жаждал завоевать возможность править миром, которая королям доставалась с рождения. Мне это казалось такой несправедливостью!.. — Он глубоко вздохнул, прежде чем продолжить. — Ты — отпрыск рода Бонапарта. Пусть даже об этом не знает никто на свете, но эта истина заключена в тебе, в твоем сердце. Помни, однако, что прежде всего тебя определяет не имя, а дело. И то, что ты совершаешь здесь сегодня, делает честь имени. Впредь поступай так же, мой сын, чтобы твое имя и твои дела были достойны друг друга.

Подавленный горем, Жюльен добрался до выхода и оглянулся: затуманенный слезами взор различил лишь размытые очертания фигуры. Жюльен зажмурился, резко надавил пальцами на глаза, чтобы остановить слезы, бросил последний взгляд на отца и ринулся вон из салона.

Миновав лабиринт запутанных темных коридоров и не повстречав никого на пути, он остановился перед закрытой дверью и легонько постучал условленным стуком. Ему открыл Огюст.

За дверью находилось обширное, но не слишком ухоженное помещение с застоявшимся воздухом, полным винных паров. Прежде здесь держали скот и хранили зерно, а теперь, в связи с отсутствием в доме подвала, а стало быть, погреба, устроили винный склад. Практически всю площадь, кроме узкого прохода от двери до окна в дальнем копне, занимали бочки. Посередине этого коридора шел ряд вкопанных в земляной пол деревянных столбов, поддерживавших крышу. У одной из стен валялись пустые мешки, у другой громоздились сваленные в кучу сельскохозяйственные принадлежности, ножи, секачи, мачете, топоры и кое-что из старого оружия. Ставни на окне были закрыты, и помещение освещали два масляных светильника на крышке бочки.

Прижимаясь спиной к одному из столбов, с выражением неописуемого страха на лице, стоял Жиль, которого Огюст держал на прицеле. Жюльен прошел мимо и распахнул ставни.

— Светает, — в голосе Огюста проскользнули тревожные нотки. — Пока мы еще успеваем, пора уходить.

Как бы подтверждая правоту Огюста, над островком прогремел залп сигнальной пушки Аларм-хауса, и в голове Жюльена молнией пронеслись слова, которые сказала Сара перед расставанием: «Я должна знать, кто наш разлучник. Жиль или Бонапарт?.. Если тебя гонит ненависть, быть может, я никогда тебя не увижу. Но если тебя ведет любовь, только она дает право на последнюю надежду». Жюльен вспомнил, как вопреки собственному желанию колебался, прежде чем дать ей единственно возможный ответ, и как заключил потом в объятия, словно желая слиться с ней, сохранить ее в себе, пропитаться исходившим от нее упоительным ванильным ароматом…

— Сейчас, еще минуту, — ответил Жюльен и, подойдя к Жилю на расстояние двух-трех метров, обнажил кинжал. Затем вдруг резко склонился и клинком начал чертить на земле замысловатую ромбовидную фигуру, то ли нашептывая молитву, то ли взывая к сверхъестественным силам.

— Живым тебе отсюда не уйти, — с дрожью в голосе принялся угрожать Жиль, в то время как Огюст продолжал держать его на прицеле, а Жюльен, погруженный в свое занятие, рисовал на земле следующую фигуру, такую же, как первая. — Ну что, свиделся с папочкой? Не слишком ли поздно? Он тебе сказал, кто я? Что я заботился о нем и опекал на протяжении последних месяцев? Что единственный из семьи не бросил на смертном одре? Да что ты там бормочешь, черт побери?! — воскликнул Жиль в отчаянии, что никто не обращает внимания на его слова. В тот миг в окошко пробились первые лучи солнца. Жюльен, словно повинуясь знамению, обернулся на противоположную стену, посмотрел на отобразившуюся на ней тень Жиля, и, беспрерывно шепча, закончил третью фигуру. — Я могу узнать, зачем ты здесь? Недорого ты ценишь свою жизнь, Безымянный. И что за дьявольщиной ты занимаешься?

Жюльен медленно поднялся. На лице у него застыла спокойная решимость, а возможно, даже презрение к смерти. Он всматривался в нацарапанные им изображения. Случайный зритель мог бы принять их за детские каракули. Однако комбинация трех знаков словно излучала смертоносные флюиды, способные заставить содрогнуться от ужаса самого бесстрашного воина, а искушенный наблюдатель понял бы, что перед ним магические символы глубинных — теллурических — сил Земли. Жюльен подошел к стене и на том месте, куда отбрасывала тень фигура Жиля, нацарапал кинжалом еще один ромб — такой же, как три предыдущих. Затем из кучи оружейно-сельскохозяйственного хлама выхватил ржавое копье, ладонью другой руки выковырнул у себя из-под ног пригоршню земли и вновь приблизился к Жилю.